Питер Уоттс 
Эхопраксия

Ложная слепота – 2

Текст предоставлен правообладателем
«Уоттс, Питер Эхопраксия»: АСТ; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-089361-4
Аннотация

XXI век подходит к концу. В этом мире монахи делают фундаментальные научные открытия, впадая в религиозный экстаз, люди объединяются в коллективные разумы, солдаты отключают самосознание ради эффективности на поле боя, генетически воскрешенные вампиры решают задачи, неподвластные простым смертным, а половина населения уже ушла на виртуальные Небеса.
Четырнадцать лет назад, после того как множество разведывательных зондов пришельцев сгорело в земной атмосфере, на встречу с инопланетным разумом отправился корабль «Тезей» и сгинул где-то на краю Солнечной системы. О нем почти забыли. От него не было никаких вестей. До сих пор…
Дэниэл Брюкс – самый обыкновенный человек без имплантатов и сверхспособностей. Уехав в пустыню после ошибки, ставшей причиной смерти нескольких тысяч людей, он хочет скрыться от цивилизации, но неожиданно попадает на поле боя постчеловеческой войны. Против своей воли он оказывается на корабле, который направляется к космической станции «Икар», прямо в сердце Солнечной системы. Именно туда пришел странный сигнал, отправленный то ли «Тезеем», то ли самими пришельцами. Брюкс еще не знает, что всё не то, чем кажется, а каждый член экипажа хранит свою тайну, но вскоре им всем придется столкнуться с чем-то неведомым и очень страшным, став свидетелями самого фундаментального прорыва в человеческой эволюции со времен зарождения мысли.

Питер Уоттс
Эхопраксия

Ненаглядной повелительнице единорогов, которая спасла мне жизнь 

Мы не уничтожаем религию, уничтожая суеверие.
Цицерон

Когда думаешь только о небесах, создаешь ад.
Том Роббис

ЭХОПРАКСИЯ
Подражательный автоматизм, склонность пассивно повторять движения и действия других людей 

Peter Watts
Echopraxia
Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA.
© 2014 by Peter Watts
© Николай Кудрявцев, перевод, 2015
© Владимир Гурков, иллюстрация, 2015
© ООО «Издательство АСТ», 2016

Мы взобрались на этот холм. С каждым шагом вверх видели все дальше и потому продолжали идти. 
Теперь мы на вершине. Наука на вершине уже несколько веков. Мы смотрим на равнину и видим, как то, другое, племя танцует в облаках, еще выше, чем мы. 
Может, это мираж или фокус? Или кто-то просто взобрался на гору повыше? Мы не видим ее, так как даль застилают облака. Потому мы решаем выяснить, что к чему, но каждый шаг ведет нас вниз. 
Неважно, в каком направлении, – просто мы не можем сойти с нашей горы, не потеряв точку обзора. И мы тут же забираемся обратно, оказавшись в ловушке местного максимума. 
Но что, если там, в долине, действительно есть гора повыше? Единственный способ добраться до нее – стиснуть зубы, спуститься к подножию, а затем тащиться вдоль русла реки и снова начать подъем. 
Только тогда понимаешь: «Да, эта гора выше холмика, на котором мы сидели раньше, и с ее вершины видно намного лучше». 
Но до нее не добраться, разве что оставить позади все инструменты, которые изначально принесли успех. 
Вам придется сделать первый шаг вниз. 

Доктор Лианна Латтеродт
«Вера и адаптивный ландшафт»,
Диалоги, 2091

Прелюдия

Построить систему естественной морали почти невозможно. Природа не знает нравственных принципов. Она не дает нам никаких оснований считать, что человеческая жизнь достойна уважения. Равнодушная природа не делает разницы между добром и злом.
Анатоль Франс 

Белая комната, лишенная теней и топографии. Нет углов, и это очень важно. Нет закоулков, мебели, направленного освещения, геометрии света и тени, чьи пересечения под тем или иным углом можно принять за крестное знамение. Стены – точнее, стена – единая изогнутая поверхность с легкой биолюминесценцией; сферический вольер, сплющенный снизу в неохотной уступке двуногим условностям. Гигантская матка диаметром три метра, в которой сейчас хныкал зародыш, клубком свернувшийся на полу.
Матка, только кровь снаружи.
Зародыш звали Сачита Бхар, и эта кровь была в ее голове. Они уже вырубили камеры и все остальное, а она никак не могла забыть того, что увидела: комнату отдыха, гистолабораторию, даже чулан – черт возьми, грязную крохотную каморку на третьем этаже, где спрятался Грегор. Сачи не видела, когда его отыскали. Она перескакивала с канала на канал, лихорадочно ища признаки жизни, но находила только мертвых с выпущенными кишками. К тому времени, когда дошла до камеры с чуланом, монстры ушли.
Грегор так любил своего дурацкого хорька. Еще этим утром Сачита ехала с Грегором в лифте и запомнила его полосатую рубашку. По ней и опознала кучу, оставшуюся в каморке…
Сачита увидела часть резни, прежде чем отключились камеры: друзей, коллег, соперников убили без жалости и каких-либо предпочтений; их выпотрошенные останки разбросали по лабораторным столам, рабочим станциям и туалетным кабинкам. Сигналы с камер шли прямо в имплантаты, вживленные ей в голову, но Сачита, несмотря на доступ к повсеместному наблюдению, даже не заметила существ, которые все это сделали. Тени, максимум. Проблеск тьмы, когда одинокий охотник попадал в слепое пятно камеры. Они убили всех, но не позволили увидеть себя никому, даже собратьям.
Подопытных всегда держали поодиночке. Для их же собственного блага, разумеется: посади двух вампиров в одну комнату, и вшитая в подкорку территориальность через секунду заставит их рвать друг другу глотки. И все же почему-то они работали вместе: полдюжины, взаперти, без связи, совершенно неожиданно начали действовать как слаженная команда. Захватили здание, ни разу не встретившись, и даже в разгар бойни, в последние секунды перед тем, как умерли камеры, вампиры остались невидимыми. Сачита будто видела резню краем глаза.
«Как они это сделали? Как справились с углами?»
Кого-то другого могла поразить такая ирония судьбы: Бхар спряталась в убежище для монстров – одном из немногих мест в проклятом центре, где те могли открыть глаза, не рискуя получить смертный приговор. Здесь были запрещены прямые углы, подвергали испытаниям ахиллесову пяту и создали свободную от крестов зону, где строго контролировали геометрию и оптимизировали нейрологические поводки. В любом другом помещении остроконечность цивилизации грозила вампирам со всех сторон: столы, окна, миллионы пересекающихся линий техники и архитектуры только и ждали момента, чтобы спровоцировать эпилептический припадок. Монстры не могли – не должны были! – и часа протянуть снаружи без антиевклидиков, подавлявших «крестовый глюк». Только здесь, в белой матке, куда бедная и глупая Сачита Бхар прибежала, когда погас свет, они могли открыть незащищенные глаза.
Теперь одно из чудовищ стояло рядом с ней.
Она его не видела: крепко зажмурилась, пытаясь побороть образы массовой резни, намертво застывшие в мозге. И ничего не слышала, кроме непрекращающегося животного стона, исходившего из ее собственного горла. Вдруг что-то выпило часть света, падавшего на лицо Сачиты. Вращающаяся багровая тьма под веками еле заметно, предательски померкла, и Бхар все поняла.
– Привет, – сказало оно.
Она открыла глаза. Перед ней стояла женщина, которую назвали Валери, по имени ведомственной председательницы, уволившейся год назад. Вампирша Валери.
Ее глаза отражали отфильтрованный до красного свет: кроваво-оранжевые звезды на лице, зардевшемся от бойни. Она возвышалась над Сачитой – неподвижная как статуя насекомого, даже дыхание почти не ощущалось. За секунды до смерти выбора не оставалось, и некая подпрограмма в мозгу Бхар стала отмечать морфометрию: нечеловечески длинные конечности и тощую, тепловыделяющую аллометрию метаболического двигателя, работающего на всех парах. Немного выступающие мандибулы, волчьи настолько, насколько гоминид мог себе позволить, чтобы разместить весь набор зубов. Нелепый бирюзовый халат, композитная ткань со смартпапиром и встроенной телеметрией: похоже, сегодня для Валери запланировали физические процедуры. Румяный цвет лица, кровавый паводок вазолидации хищника в режиме охоты. И глаза, эти ужасающие светящиеся проколы…
Наконец, программа засекла: «Зрачки сузились. Она не на евклидиках».
Неожиданно Сачи выхватила крест – аварийный выключатель на случай непредвиденных ситуаций; талисман, который вручали каждому в первый день вместе с удостоверением: его эмпирически протестировали и опробовали в боевых действиях. Наука возродила символ после бесчисленных веков, проведенных им в трущобах религиозного фетишизма. С отчаянной храбростью Сачи протянула его перед собой и большим пальцем нажала на кнопку. С каждого конца распятия выскочили расширители на пружинах, и крохотный карманный тотем неожиданно стал метровым с каждой стороны.
«Тридцать градусов зрительного диапазона, Сачи. Может, сорок для особенно стойких. Убедись, что вампир находится перпендикулярно линии взгляда, и углы работают на девяносто градусов. Стоит этим малышам попасться на глаза упырям и покрыть достаточную площадь зрительной зоны, их кора головного мозга поджарится, как электрическая цепь в грозу».
Это слова Грега.
Валери склонила голову набок и изучила артефакт. Сачита знала, что ужасающее создание может рухнуть в любую секунду, превратившись в судорожно дергающуюся массу искрящихся синапсов: дело было не в вере, а в нейрологии.
Монстр наклонился чуть ближе и даже не поморщился. Сачи обмочилась.
– Пожалуйста, – всхлипнула она.
Вампирша ничего не ответила.
Слова полились рекой:
– Простите меня! Я в этом не участвовала. Не до конца, понимаете? Я лишь аспирантка, аналитик, хотела собрать материал для диссертации. Знаю, это неправильно и похоже на рабство, и я все понимаю, и это… Уродская система, а мы – последние уроды, раз так поступили с вами. Но это была не я, понимаете? Я не принимала решения, появилась позже. Я здесь даже не работаю, только материал для диссертации собирала. И все! Я могу понять, как вы себя чувствуете и почему нас ненавидите. Я бы тоже ненавидела. Но, пожалуйста, пожалуйста, прошу вас… Я лишь студентка…
Прошло время, Сачита не умерла и даже осмелилась взглянуть на вампиршу. Та смотрела куда-то влево, за тысячи световых лет отсюда. Она казалась рассеянной, даже растерянной. Но они всегда так выглядели: их разум обрабатывал дюжины параллельных цепей одновременно и десятки перцептивных реальностей, таких же настоящих, как и та, в которой обитали люди.
Валери опять склонила голову набок, будто прислушиваясь к тихо звучащей музыке. Она почти улыбалась.
– Пожалуйста… – прошептала Сачита.
– Нет злости, – сказала Валери. – Не хочется мести. Ты не имеешь значения.
– Не имею, но… – Кровь и трупы. Здание набито телами и монстрами. – Чего вы тогда хотите? Пожалуйста, я все…
– Хочу, чтобы ты представила Христа на кресте.
Разумеется, как только образ появился, не представить его было невозможно. Сачита Бхар даже успела удивиться, когда конечности неожиданно свело спазмами, нижнюю челюсть напрочь вывихнуло из сустава, а тысячи кровавых ударов булавками вонзились в заднюю стенку черепа. Она попыталась закрыть глаза, но не имеет значения, какой свет падает на сетчатку, зрение ни при чем. В глубине мозга разум генерирует собственные образы, их отключить невозможно.
– Да, – Валери задумчиво щелкнула. – Я учусь.
Сачита умудрилась заговорить. Это был самый трудный поступок в ее жизни, но она знала – так надо, ведь он последний. И она призвала на помощь всю силу воли, остатки энергии и каждый синапс, который еще не получил команду на самоуничтожение, и заговорила. Потому что больше ничто не имело значения. Бхар действительно хотела знать:
– Учишься? Чему?
Она не смогла произнести вопрос до конца. Но мозг, горевший в пламени короткого замыкания, сумел выдать последнее озарение в статике, пожирающей все вокруг: «Вот на что похож „крестовый глюк“. Вот что мы с ними делали. Вот что…»
– Дзюдо, – прошептала Валери.

Примитив

В конечном итоге наука – лишь корреляция. 
Неважно, насколько эффективно она использует одну переменную для описания другой: ее уравнения по сути дела покоятся на поверхности черного ящика. (Святой Герберт, наверное, выразил это наиболее кратко, заметив, что все доказательства неминуемо сводятся к предположениям, не имеющим никаких доказательств.) Таким образом, разница между наукой и верой заключается в способности предвидения – не более, но и не менее. Научные озарения показали себя лучшими предсказателями, чем духовные, по крайней мере, в мирских делах. Они господствуют не потому, что отражают истину, а потому, что работают. 
Орден Двухпалатников представляет собой невероятную аномалию в достаточно однородном пейзаже. Их методологии, полностью основанные на вере, бесцеремонно заходят в метафизические пространства, отрицающие эмпирический анализ. Тем не менее они постоянно и последовательно получают результаты с более сильной способностью предвидения, чем у обыкновенной науки. (Как они это делают, неизвестно; существуют лишь свидетельства того, что они каким-то образом перепаивают височную долю, усиливающую контакт с божественным.) 
Рассматривать подобный прецедент как победу традиционной религии было бы опасно и чрезвычайно наивно. Это не так. Успех Двухпалатников – это победа радикальной секты, которой меньше пятидесяти лет от роду. А цена этой победы – разрушение стены между наукой и религией. Уступка Церкви физическому миру повлияла на историческое перемирие, позволившее вере и разуму сосуществовать до сего дня. Кого-то может порадовать зрелище нового восхождения веры в глазах человека. Но это не наша вера. Да, она по-прежнему уводит потерянных агнцев от бездушного эмпиризма светской науки, но дни, когда она направляла их в любящие объятия Спасителя, уходят в прошлое. 

Враг внутри: двухпалатная угроза институциональной религии в XXI веке
(внутренний доклад Папской академии наук Святейшему престолу, 2093)

Все животные, находящиеся под жестким давлением отбора, становятся настолько глупыми, насколько возможно.
Пит Ричерсон и Роберт Бойд 

В глуши Орегонской пустыни безумный, как пророк, Дэниэл Брюкс открыл глаза под привычную литанию смертных приговоров.
Ночь выдалась нудная. Шесть ловушек с восточной стороны ушли в офлайн – наверное, снова отрубилась проклятая компрессорная станция, – а остальные были пусты. Правда, восемнадцатая поймала подвязочную змею. В тринадцатой линзу нервно клевал шалфейный тетерев. Видеосигнал с четвертой не шел, но, судя по массе и температуре, там суетился молодой Scleroperus . В двадцать третью попался заяц.
Брюкс ненавидел зайцев. При вскрытии от них ужасно воняло, а сейчас их почти всегда приходилось вскрывать.
Он вздохнул, описал полукруг указательным пальцем; сигналы с полотнища палатки исчезли. Вместо них появились заголовки, все о его прежних интересах: вечная проблема с зомби в Пакистане, первый юбилей поражения «Искупителя», краткий и печальный некролог последнему коралловому рифу.
От Ро ничего.
Еще один жест – и ткань мягко осветили тактические оверлеи термокарты: картинка с общедоступного спутника, в реальном времени показывающая Прайнвилльский заповедник. Посреди экрана размытой желтой кляксой растеклась палатка – белая и хрустящая внешняя скорлупа с теплым мягким нутром. Ничего подобного поблизости не было. Брюкс кивнул, удовлетворенный: мир по-прежнему к нему не лез.
Когда Дэниэл вылез наружу, какое-то крохотное создание, невидимое в бесцветных лучах предутреннего света, скользнуло по осыпающимся камням. Дыхание клубами вырывалось изо рта, под ногами скрипел иней, от которого пыльная и плоская пустыня еле заметно мерцала. К одной из чахлых лиственниц, охранявших лагерь, прислонился мотовседорожник; его шины, похожие на пастилу, размякли и обвисли.
Брюкс схватил кружку и фильтр с крюка, отправился в долину, вниз, к куче щебня. Останки бестолкового пустынного ручейка у подножия холма утолили его жажду, хотя поток больше напоминал вязкую слизь, и жить ему осталось от силы месяц. Впрочем, для одного крупного млекопитающего его хватало. С другой стороны долины ручной торнадо Двухпалатников слабо корчился на фоне серого неба, но сверху еще смотрели звезды – ледяные, немигающие и совершенно бессмысленные. Сегодня там не было ничего, кроме энтропии и привычных воображаемых форм, которые люди накладывали на природу с тех пор, как решились взглянуть в небеса.
Четырнадцать лет назад пустыня была другой. Ночь тоже. Но чувствовалось все так же, пока Дэниэл не поднял глаза – и на несколько судьбоносных секунд небо стало другим, лишившись своей случайности. Каждая звезда сияла в четком сверкающем строю, а каждое созвездие было совершенным квадратом, и неважно, насколько отчаянно человеческое воображение старалось увидеть в нем что-то еще. 13 февраля 2082 года, Ночь первого контакта: шестьдесят две тысячи объектов неизвестного происхождения сомкнулись вокруг мира исполинской сетью и сгорели, крича по всему радиодиапазону. Брюкс помнил чувство, возникшее, когда он стал свидетелем переворота на небесах – будто свергли капризного бога и восстановили порядок.
Правда, революция длилась лишь несколько секунд. Отодвинутые на задний план созвездия тут же выскочили вновь, как только точные полосы падения растворились в верхних слоях атмосферы. Но Брюкс знал, что все изменилось: небо уже никогда не будет прежним.
По крайней мере так он думал тогда. Все так думали. Весь чертов вид Homo встал как один пред общей угрозой, пусть даже не зная ничего конкретного и несмотря на то что никто не угрожал ничему, кроме человеческого ощущения собственной важности. Мир отбросил в сторону мелкие разногласия, забыл об экономии и быстро создал лучший корабль, который могли построить в XXI веке. В команду поставили не слишком ценных сингулярников и отправили их по наиболее вероятному курсу, снабдив разговорником с фразой «отведите нас к вашему лидеру» на тысяче языков.
Уже десять лет мир, затаив дыхание, ждал Второго пришествия. Но не последовало ни выхода на бис, ни второго акта. Четырнадцать лет – большой срок для вида, привыкшего к мгновенным вознаграждениям. Брюкс никогда особо не верил в благородство человеческого духа, но даже он удивился, как мало времени понадобилось, чтобы небо опять стало прежним; скорости, с которой мелкие мировые разногласия вернулись в заголовки новостей. «Люди, – думал он, – похожи на лягушек: убери что-то из их зрительного поля, и они… обо всем забудут».
«Тезей» уже миновал орбиту Плутона. Если он что-то и нашел, Брюкс об этом не слышал. Он устал ждать. И устал от жизни в режиме паузы, в ожидании прихода то ли монстров, то ли спасителей. А еще устал убивать всяких тварей и умирать изнутри.
Четырнадцать лет…
Он очень хотел, чтобы мир поторопился и наконец сдох.

Последние два месяца каждое утро Дэна начиналось одинаково: он объезжал ловушки и тыкал пойманных существ, ведомый слабой надеждой найти кого-нибудь, оставшегося неизменным.
Уже на восходе небо затянули облака, и мотоцикл не успел набрать достаточный заряд. Брюкс оставил его у лагеря и обошел сектор исследования пешком. К зайцу добрался около полудня и выяснил, что его опередили: ловушку сломал, а содержимое вытащил другой хищник, которому не хватило такта оставить хотя бы пятно крови для анализа.
Подвязочная змея все еще извивалась в восемнадцатой: самец, один из коричневых морф, исчезающих на фоне земли. В руке Брюкса он дергался, чешуйчатым щупальцем обвившись вокруг предплечья; пахучие железы размазали смрад по коже. Дэн без особой надежды взял несколько миллилитров крови и загрузил их в баркодер на поясе. Глотнул из фляжки, пока устройство творило свою магию.
Далеко в пустыне монастырский торнадо троекратно распух, по сравнению с предрассветными габаритами, надувшись от полуденного зноя. Расстояние низвело его до коричневой нити, маленького дымчатого пятна. Однако стоило подойти к воронке поближе, и тебя разбросало бы по всей долине. Год назад какая-то угандийская теократия, помешанная на кровной мести, хакнула трансорбитальный шаттл, вылетевший из Дартмута, и запустила его в смерчевой двигатель под Йоханнесбургом. С другой стороны выпали только винтики да зубы…
Баркодер жалобно запищал, сдаваясь: слишком много генетических артефактов для четкой расшифровки. Брюкс вздохнул, ничуть не удивившись. Машинка могла определить любого кишечного червя по крошечному пятнышку фекалий, идентифицировать какой угодно паразитический вид по малейшему обрывку чистой ткани, но чистая ткань почти не попадалась. Всегда было что-то лишнее. Вирусная ДНК, созданная для общего блага, но слишком неразборчивая, чтобы придерживаться одной цели. Специальные маркерные гены, спроектированные, чтобы животные светились в темноте при заражении токсином, о котором Агентство по охране окружающей среды забыло лет пятьдесят назад. Даже ДНК-компьютеры, кастомизированные под конкретную задачу, а потом беспечно вбитые в дикие генотипы. Теперь они напоминали грязные следы на девственно-чистом полу. Иногда казалось, что половина технических данных на планете хранится в генетической форме. Стоило секвенировать, к примеру, легочного сосальщика, и про любую пару оснований ничего нельзя было сказать наверняка: она с одинаковой вероятностью могла кодировать белок и технические спецификации денверской системы канализации.
Впрочем, это уже в порядке вещей. Брюкс был стариком – полевым исследователем, сохранившимся с той эпохи, когда люди могли понять, на что смотрят, с одного взгляда. Проверив подбородочную чешую, подсчитав плавниковые лучи и крючки на головке ленточного червя, воспользовавшись глазами, черт побери! Облажавшись, ты мог винить только себя, а не тупоголовую машину, которой неведома разница между цитохромоксидазой и сонетом Шекспира. Если же твари, требующие идентификации, жили внутри носителя, ты его убивал и вскрывал.
В этом Дэн тоже был хорош, однако не любил такие занятия.
Он прошептал новой жертве: «Тссс… прости… тебе не будет больно, я обещаю…» – и кинул ее в сумку-нейтрализатор. Подумал, что в последнее время слишком часто так делает: бормочет бессмысленную успокаивающую ложь созданиям, которые в принципе не могут его понять. Брюкс постоянно твердил себе, что пора взрослеть. Хоть один хищник пытался успокоить свою жертву за миллиарды лет и множество циклов жизни на Земле? И разве так называемая естественная смерть была столь же быстра и безболезненна, как та, что приносил Дэн во имя общего блага? Но все равно он до сих пор не мог спокойно смотреть на трепыхающиеся и извивающиеся тени под слоем светопроницаемого белого пластика, слышать приглушенные стуки и шипение, когда простой и бесхитростный разум пытался совершить пусть воображаемый побег и овладеть телом, столь неожиданно и ужасающе не отвечающим на элементарные команды.
По крайней мере эти смерти служили четкой цели, некой конструктивной задаче, превосходящей природные болезни и хищничество. Жизнь являлась борьбой за существование и велась за счет других жизней. Биология же – борьбой за то, чтобы понять жизнь. А исследованием, где единственным автором, начальником и исследователем был сам Брюкс, он боролся за использование биологии для спасения той самой популяции, образцы которой брал. По меркам дарвиновской Вселенной, эти смерти казались почти альтруизмом.
«Дерьмо полное, – заявил неприметный голосок, просыпавшийся в такие моменты. – Ты лично борешься лишь за парочку новых статей, которые надо выжать из гранта, пока финансирование не кончилось. Даже если зафиксируешь каждое изменение в каждой кладе за последние сто лет и подсчитаешь видовые потери до последней молекулы, это не будет иметь ровным счетом никакого значения. Всем наплевать! Ты борешься с реальностью».
За последние годы этот голос стал вечным спутником Брюкса. Он даже не обрывал его тирады. А когда тот наконец иссяк, Дэн подытожил: «В общем, биологи из нас, по-любому, отвратные». И пусть признание вины прошло довольно гладко – из-за нее Брюксу все равно стало стыдно.

К тому времени, когда он вернулся в лагерь, это уже перестало быть змеей. Брюкс растянул вялые и безжизненные останки на анатомическом столе. Четыре секунды со сказерами – и рептилия уже выпотрошена от горла до клоаки; еще двадцать – пищеварительный и респираторный тракты плавают в отдельных стеклянных сосудах. В кишечнике, по идее, скопилось больше всего паразитов. Брюкс загрузил его в микроскоп и приступил к работе.
Двадцать минут спустя, когда свита из трематод и цестод была лишь наполовину внесена в каталог, вдалеке прогремел взрыв. По крайней мере звучало это так: мягкий, приглушенный «бах» далекой канонады.
Брюкс оторвался от работы, обозрев пустынную панораму, раскинувшуюся между тщедушными сучковатыми стволами.
Ничего. Ничего. Нич…
«Так, минуточку…»
Монастырь.
Дэн схватил очки с мотоцикла, дал увеличение и сразу обратил внимание на торнадо.
«Как-то он слишком сильно вертится для столь позднего времени».
Потом увидел, как справа, за строениями, в гаснущих сумерках кружатся, парят и растворяются клубы темно-коричневого дыма.
Само здание вроде не пострадало. По крайней мере ничего такого Дэн не заметил.
«И чем они там занимаются?»
Официально – физикой. И космологией. Разными вопросами высокой энергии. Но все должно ограничиваться теорией. Насколько знал Брюкс, Двухпалатники не проводили настоящие эксперименты. Впрочем, сейчас их почти никто не проводил: машины сканировали небеса, машины исследовали пространство между атомами, машины задавали вопросы и планировали опыты, чтобы получить ответы. Мясу, похоже, осталось лишь созерцать собственный пупок: сидеть в пустыне и размышлять о том, какие ответы автоматы предоставят человечеству в этот раз. Хотя большинство по-прежнему предпочитало называть сей процесс анализом.
Роевой разум, одержимый глоссолалией: вроде Двухпалатники делали это так. Похоже на биорадио в головах, общинный corpus callosum: электроны колеблются в микротрубочках наподобие квантовой запутанности. Штука полностью органическая, чтобы обойти запрет на межмозговые интерфейсы. Труба, которая по команде сливает множество разумов в один. Они плыли вместе и призывали Вознесение, приобщение к таинствам; катались по полу, пускали слюни и улюлюкали, а прислужники все записывали, и в результате монахи каким-то образом полностью переписали теорию амплитуэдра .
Предполагалось, что для этого мумбо-юмбо существует рациональное объяснение: левополушарные процессы распознавания образов разогнали до неузнаваемости; глючную органику, которая заставляет человека видеть лица в облаках или гнев Господень в грозе, подрихтовали, желая пройти по тонкой грани между озарением и парейдолией. Видимо, во время прогулок по лезвию бритвы случались фундаментальные приходы, и только Двухпалатники могли отличить реальные образы от галлюцинаций. По крайней мере такова была официальная версия. Брюксу она казалась полной ерундой.
Правда, с Нобелями не поспоришь.
Может, они там разжились каким-нибудь ускорителем частиц. Монахи должны были заниматься чем-то действительно мощным и потреблявшим уйму энергии: никто не гонял индустриальный смерчевой двигатель ради кухонного комбайна.
Сзади послышался металлический звон потревоженных инструментов. Брюкс повернулся.
Сказеры валялись в грязи. Лежа кверху брюхом и мелькая раздвоенным языком, за ним следила выпотрошенная змея.
«Нервы», – сказал себе Брюкс.
Препарированный труп дрожал, будто в разрез на животе проник холод. Складки ткани колыхались по обе стороны от раны, медленная волна перистальтики шла по всему телу.
«Гальваническая реакция. И ничего больше».
Голова змеи приподнялась над краем кюветы. Стеклянные, немигающие глаза посмотрели туда-сюда. Красно-черный или черно-красный язык попробовал воздух на вкус.
Животное выползло наружу. Далось ему это нелегко: оно пыталось перекатиться на живот и ползти как обычно, только брюха уже не было. Чешую, которая толкала бы змею вперед, и мускулы полностью разрезали. Поэтому тварь лишь время от времени выворачивалась, терпела неудачу и снова ползла на спине: глаза навыкате, язык мелькает, а внутренностей нет.
Рептилия достигла края скамьи, секунду слабо покачалась на краю, упала в пыль. Ботинок Брюкса обрушился ей на голову. Он вминал ее в каменистую почву, пока не осталось ничего, кроме влажного липкого комка грязи. Тело твари корчилось, мускулы прыгали в такт нервам, забитым шумом без признаков сигнала. По крайней мере не осталось ничего, что могло бы чувствовать.
Рептилии – не слишком хрупкие существа. Брюкс часто находил на дороге гремучих змей, по которым несколько часов назад проехала машина, но они – позвоночник сломан, зубы выбиты, вместо головы кровавая каша – по-прежнему двигались, ползли в сторону кювета. Сумка-нейтрализатор, по идее, должна была предотвращать длительную агонию: обращала метаболизм животного против него, через легкие и капилляры доносила яд до каждой клетки ткани, принося быструю, безболезненную, и главное – полную смерть, чтобы образец, черт его дери, не проснулся, не взглянул на вас и не попытался сбежать, после того как у него выскребли внутренности.
Конечно, теперь в мире появились зомби. И еще вампиры, если на то пошло. Правда, нежить XXI века имела строго человеческое происхождение. Причин для создания змеи-зомби не существовало. Скорее всего, вмешался инфекционный артефакт: случайный генетический взлом блокировал рецепторы скелетно-мышечной системы, а может, и запустил неконтролируемую группу двигательных команд. Так все и произошло.
И все же…
Брюкс так надеялся, что в пустыне с призраками будет попроще. Во-первых, здесь не так уж много призраков. Во-вторых, человеческие вовсе не попадались. Когда Дэн собирал образцы, он испытывал чувство вины. Иногда ему хотелось ощутить такие же угрызения совести или хотя бы вполсилы по отношению к тысячам убитых им людей.
Конечно, базовая биология легко объясняла двойные стандарты. Брюкс не видел своих человеческих жертв, не смотрел им в глаза и не был с ними, когда они умирали. Чувства и интуиция – инструменты ограниченного охвата. Осознание вины экспоненциально распадается с расстоянием. К тому же действия Дэна отделяло от последствий столько запутанных ступеней, что совесть отступала на территорию чистой теории. Да и работал он не один: ответственность лежала на всей команде, а ее намерения были безупречны.
Их никто не винил – не вслух и не по-настоящему. Не сразу. Никто не судит ничего не ведающий молоток, которым кому-то размозжили череп. Работу Брюкса извратили другие – любители пролить кровь: они виновны, а не он. Однако преступников не поймали и не наказали, хотя много людей нуждались в каком-то исходе. Брюкс и представить себе не мог, насколько мала будет разница между «Как они могли?» и «Как вы им позволили?»
Обвинений не выдвинули. Его даже не лишили профессорской должности, но в кампусе он превратился в крайне нежелательную персону.
Осталась природа. Она никогда никого не осуждала, ей было наплевать на хорошее и плохое, вину и невиновность. Природа заботилась лишь о том, что работало, а что нет, и привечала всех с одинаково эгалитарным равнодушием. Было достаточно играть по ее правилам и не ждать пощады, если что-то пойдет не по-твоему.
Поэтому Дэн взял отпуск для научной работы, составил программу исследований и отправился в поля. Оставил дронов-сборщиков и искусственных насекомых, не взял с собой ничего из автономной техники, способной утереть ему нос, ткнув в ненужность человеческого труда. С ним попрощались немногие, пусть и с облегчением; остальные не сводили глаз с неба. Он тоже всех оставил. Коллеги могли его простить или нет, а природа никогда бы не отвернулась. Даже в мире, где малейший клочок естественной среды обитания мгновенно попадал в осаду, пустынь хватало: они росли больше ста лет, как медленная раковая опухоль.
Дэниэл Брюкс решил отправиться в гостеприимную пустыню и убить все, что там найдет.

Он открыл глаза и увидел мягкое багровое сияние паникующей техники – пока спал, сдохла треть сети. Еще пять ловушек вырубились прямо у него на глазах: насосная станция ушла в офлайн, а двадцать вторая грустно пискнула – засекла приближающийся температурный след, большой, размером с человека, – и слетела с карты.
Мгновенно проснувшись, Брюкс проверил логи. Волна отключений шла с запада на восток; каждый мертвый узел был новым шагом в растущей цепочке рваных темных следов, топочущих по долине.
И направлялись они прямо к нему…
Дэн вывел на экран термальную картинку со спутников. Остатки шоссе 380 бежали тонкой веной вдоль северного периметра зоны; застывшее солнечное сияние со вчерашнего дня сочилось из растрескавшегося асфальта. Просвечивающие восходящие потоки воздуха и микроклиматические горячие зоны, помирающие с наступлением ночи, мерцали на границах видимости. Ничего, кроме желтого нимба его собственной палатки посредине.
Двадцать первая отрапортовала о неожиданном повышении температуры и исчезла.
Вдоль линий ловушек, тут и там, маячили камеры. От них было мало толку, но их поставили в комплекте. Одна стояла на насосной станции и смотрела прямо на номер девятнадцать. Дэн вызвал картинку: камера ночного видения расписала ночную пустыню сине-белой краской, превратив в сюрреалистический лунный пейзаж, полный контрастов. Он дал панораму… и чуть не пропустил скользящее движение справа – увеличенное размытое пятно. Что-то двигалось быстрее, чем человек имеет право двигаться. Камера вырубилась еще до того, как девятнадцатая почувствовала жар.
Насосная отключилась. За секунду испустили дух еще с дюжину сигналов, но Брюкс этого не заметил. Он уставился на замерший кадр, ощущая, как все сжимается внутри, а кишки превращаются в лед.
Быстрее человека и столь менее его. И чуть холоднее внутри.
Разумеется, полевые сенсоры не обладали достаточной чувствительностью и разницу не фиксировали. Чтобы узреть истину в тепловых отпечатках, требовалось посмотреть мишени прямо в голову, прищуриться и лишь тогда заметить отличие, может, в десятую долю степени. Смотришь на гиппокамп и видишь, что он темный. Слушаешь префронтальные доли неокортекса, а там – тишина. Потом, возможно, замечаешь всю лишнюю пайку; насильственно выращенные нейронные сети, соединяющие средний мозг с зонами движения; высокоскоростные экспрессы, обходящие переднюю часть поясной извилины, и все дополнительные ганглии, которые опухолями прицепились к зрительным путям и постоянно вылавливали характерные нейросигнатуры «найти и уничтожить».
При дневном свете заметить эту начинку намного проще: достаточно посмотреть в глаза и ничего не получить в ответ. Разумеется, если подойти настолько близко, к моменту обмена взглядами будешь уже мертв. Тварь не даст времени на мольбы, она их просто не поймет. Убьет, если так приказали, и более эффективно, чем любое другое разумное существо, – у нее ничто не стоит на пути: ни сомнения, ни осторожность, ни базовое, высасывающее глюкозу осознание собственного существования. Тварь ободрали до состояния голой рептилии, и она преданно следует приказу.
Осталось меньше километра.
Что-то внутри Дэниэла раскололось прямо посередине. Одна половина закрыла уши руками и стала все отрицать – какого черта и с чего бы кто-то стал: наверное, ошибка, – но другая вспомнила об универсальной человеческой любви к козлам отпущения и о тысячах умерших из-за тупого старины Брюкса; о шансах на то, что хотя бы у одной жертвы окажется родственник, способный пустить по следу Дэна армейских зомби.
Как они могли?!
Как ты мог им позволить?..
Мотоцикл шипел, пока накачивались шины. Зарядный шнур чуть не сбил Дэна с сиденья, прежде чем оторвался. Брюкс бросился в просвет между деревьями, вниз по каменистой осыпи, буксуя влево; добрался до подошвы холма, и перед ним раскинулась пустыня, вязкая и гладкая. Поток чуть не выбил его из седла. Брюкс боролся с управлением, пока машину не развернуло на сто восемьдесят градусов; чудесные, похожие на зефир шины невероятным образом удержали квадроцикл прямо. А потом Дэн рванул на восток по испещренной трещинами долине.
Полынь цеплялась за ноги. Он проклинал собственную слепоту: сейчас ни один уважающий себя выпускник не попался бы в пустыне без рецепторов гремучей змеи, вживленных в глаза. Но Брюкс был старым исходником и в темноте ничего не видел. Даже фонарь на шлеме боялся включить и потому мчался сквозь ночь, проламывался через окаменевшие кустарники и подпрыгивал на невидимых выступах валунов, проступавших сквозь землю. Одной рукой он порылся в сумках, нащупал очки и нацепил их на глаза. Зеленая зернистая пустыня сразу бросилась на сетчатку.
«02:47», – гласила надпись в углу экрана. Три часа до рассвета. Дэн попытался отпинговать свою систему, но, даже если там уцелела хотя бы часть, она уже была вне доступа. Он подумал, добрались ли зомби до лагеря, и как близко они подошли, чтобы поймать его.
«Не имеет значения. Все, не сможете вы меня поймать, уроды! Не пешком. Даже нежить. Можете попрощаться и поцеловать меня в зад!»
А потом Брюкс проверил уровень заряда и почувствовал, как дико заныло в желудке.
Облачность. Старая батарея, год как отработавшая гарантийный срок. И зарядное покрывало, которое не чистили целый месяц.
Мотоциклу осталось километров десять. Максимум, пятнадцать.
Дэн ударил по тормозам и сделал полукруг, подняв пыльную завесу. За ним тянулся след, безошибочная линия прерывистой бойни, учиненной на поверхности пустыни: сломанные растения и смятые в труху пластинки древнего озерного дна, потрескавшиеся от солнца. Брюкс бежал, но не прятался. Пока он будет в долине, его найдут.
«Интересно, кто?»
Он переключился с ночного видения на инфракрасное и дал увеличение.
«Вот оно!»
Горячая крохотная искорка мелькнула на отдаленном склоне, прямо там, где находился лагерь.
Хотя нет, ближе. Бегать эта тварь умела.
Брюкс развернул мотоцикл и рванул прочь, чуть не упустив вторую, когда та пронеслась по полю зрения, – настолько она была тусклой.
Третью он уже ясно разглядел. И четвертую. Форму на таком расстоянии в термовидении было не разглядеть, но, судя по жару, они походили на людей. И приближались.
Пятая, шестая, седьмая…
«Твою мать!»
Они охватили всю долину, насколько доставал взгляд.
«Что я наделал? Разве они не знают, что это был несчастный случай? И виноват не я, господи ты боже. Я никого не убивал! Просто… не закрыл дверь».
Десять километров. А потом они кинутся на него голодными волками.
Мотоцикл летел вперед. Брюкс набрал 911 – ничего. КонСенсус был жив, но глух к мольбам: серфить Дэн мог, а посылать сообщения нет. Преследователи по-прежнему не показывались на спутниковой термокарте. Судя по данным небоглазов, он был один на один с микроклиматом и монастырем.
Монастырем…
Они точно в сети и помогут! По крайней мере Двухпалатники жили за стеной. Все лучше, чем бежать без всякой защиты по пустыне.
Брюкс нацелился на торнадо. В улучшенном зрении тот корчился словно далекий зеленый монстр, прибитый к земле. Его рев, как обычно, разносился по всей пустыни – слабый, но вездесущий. На секунду Брюкс услышал в нем что-то странное. Монастырь проступал все отчетливее, съежившись в тени огромного двигателя. Мириады крошечных, почти болезненно ярких звездочек горели на фоне низкой путаницы ступенчатых террас.
Три часа утра, а свет в каждом окне.
Звук был уже не такой слабый: вихрь ревел будто океан, и с каждым поворотом колеса его громкость неощутимо поднималась. Он больше не казался застывшим. Ночное видение превратило его в огненный столб, огромный настолько, что он мог поддержать небесный свод или обрушить вниз. Брюкс задрал голову: еще целый километр, а воронка, казалось, нависала прямо над ним. Смерч мог в любую секунду вырваться на волю, подпрыгнуть и рухнуть прямо тут, черт побери, словно палец разгневанного бога, и, где бы ни коснулся, разорвать мир на части.
Брюкс не изменил курс, хотя монстр впереди не мог состоять из воздуха и влаги, быть чем-то настолько… мягким. Это было что-то другое – безумный ветхозаветный горизонт событий, жевавший законы физики. Оно ловило сияние, идущее от монастыря, сажало его в ловушку и рвало на куски; сплетало со всем, что попадало в поле действия. Крохотное бормочущее существо внутри Дэна умоляло его повернуть, знало, что преследователи не могли быть хуже этого. Ведь, чем бы они ни являлись, их размер не изменился, а смерч напоминал гнев Господень.
Но тут снова заговорил робкий, тихий голос и задал вполне обоснованный вопрос: «Почему торнадо работает на полную мощность?»
Так не должно быть! Смерчевые двигатели никогда не останавливались, но ночью слабели от остывающего воздуха: распылялись, работали на малых оборотах, пока восходящее солнце не возвращало им полную силу. Действующая воронка такого размера и на такой мощности, да к тому же ночью, тратила больше энергии, чем получала. Конденсат от охлаждающих камер уже должен был превратиться в горячий пар, а Брюкс подъехал достаточно близко и расслышал за ревом реактивного двигателя слабый контрапункт: скрип огромных металлических лопастей, вывернувшихся далеко за пределы нормативных показателей.
Свет в монастыре погас.
Понадобилась секунда, чтобы очки увеличили освещение. И в этот момент чистой, красноречивой темноты Брюкс понял, каким был дураком. Только сейчас он увидел, что точечные термоотпечатки находятся впереди него, приближаются и с востока, и с запада. Разглядел силы достаточно могущественные, чтобы взломать спутники слежения на геостационарной орбите, но почему-то не сумевшие ослепить его древнюю сеть от «Телоникс». Он увидел военную машину, безжалостную, как акула, и быструю, как сверхпроводник, выдавшую свое приближение за километры, хотя способную легко пройти мимо ловушек и убить Дэна во сне.
С невероятно высокой точки он увидел, как попал на чужую шахматную доску: в сеть, которая смыкалась, но не вокруг него.
«Они даже не знали обо мне. Пришли за Двухпалатниками».
Брюкс остановился. Монастырь возвышался в пятидесяти метрах впереди, низкий и черный на фоне звезд. Все окна неожиданно закрылись, а подъездные дороги потемнели. Громада здания вырастала из пейзажа вокруг так, словно родилась из него – холм глубоко залегавшей породы, неожиданно пробившийся на поверхность мира. Торнадо маячил за ним крутящимся разрезом в пространстве-времени, примерно в ста метрах. Звук его ярости наполнил все вокруг.
Со всех сторон во тьме сомкнулись свечи.
«03:13», – напомнили очки. Час назад Дэн спал. Времени примириться с неизбежностью собственной смерти не хватало.
«ТЫ В ОПАСНОСТИ», – услужливо подсказали гоглы.
Брюкс мигнул. Красные буквы не исчезли, паря на краю взгляда, – там, где раньше располагался датчик времени.
«ДАВАЙ. ДВЕРЬ ОТКРЫТА».
Он посмотрел за командную строку, обозрел потемневший фасад монастыря. Вот, на уровне земли: слева от широкой лестницы, подчеркивавшей главный вход. Отверстие, куда едва мог протиснуться человек. Там что-то горело температурой тела. У него были руки и ноги. Оно махало.
«ДВИГАЙ ЗАДНИЦЕЙ, БРЮКС! ТЫ, ЭГОЦЕНТРИЧНЫЙ ИДИОТ.
ЗАПЕЧАТЫВАЮ ПРОХОД ЧЕРЕЗ 15С, 14С, 13С…»
Брюкс зашевелил своей эгоистичной тупой задницей.

Так как они сеяли ветер, пожнут бурю.
Книга пророка Осии, 8:7

Внутри тьма обернулась ярким хаосом.
Тепловые сигнатуры людей мерцали в гоглах Брюкса практически в упор, лихорадочно мельтешащими вспышками ложного света. Жар от их прохождения раскрашивал все окружающее бледно-красными и желтыми мазками: грубо отесанные стены, плоскую глухую панель вместо потолка, пол, что неожиданно поддавался под ногами, напоминая какой-то богомерзкий гибрид резины и плоти. Где-то вдали, на непонятном расстоянии, что-то выло и заикалось; здесь же, в коридоре, человеческие радуги двигались с молчаливой стремительностью. Женщина, позвавшая Брюкса внутрь, – миниатюрный и корчащийся тепловой отпечаток ростом не больше 160 сантиметров – схватила его за руку и потянула вперед:
– Меня зовут Лианна. Держись рядом.
Он пошел за ней, переключив гоглы на ночное видение. Сигнатуры исчезли; в пустоте, оставшейся позади, парили яркие зеленоватые звезды, передвигавшиеся парами – бинарными созвездиями, теснящимися и мигающими во тьме. В голове Дэна возникло знакомое слово: люциферин. Фотофоры в сетчатках.
Глаза этих людей напоминали фонари. Он знавал аспирантку с такими дополнениями: секс с ней в темноте, мягко говоря, тревожил.
Проводница вела его через звездное поле. Отдаленный вой то усиливался, то затихал; на слова этот звук не был похож, разве что на слоги. Щелчки, крики и дифтонги в темноте. Перед Брюксом возникли яркие глаза, клокочущие холодным белым светом. Усиленные фотоны выписали серое лицо из сплошных линий и углов. Брюкс попытался обойти его, но человек заблокировал путь; глаза горели с такой интенсивностью, что гоглам пришлось снизить усиление почти до нуля.
– Gelan, – каркнуло лицо. – Thofe tessrodia.
Дэн попытался отойти назад, но наткнулся на кого-то и вернулся на прежнюю позицию.
– Eptroph! – вскрикнуло лицо, а тело под ним вдруг рухнуло.
Лианна оттолкнула Брюкса к стене со словами: «Стой здесь и никуда не уходи!» – а сама села на пол. Дэн вновь переключился в терморежим. Вернулись радуги. Нападавший лежал на спине, и его тепловой след горел солнечной вспышкой. Человек бормотал какой-то вздор, его пальцы дергались, словно бегая по невидимой клавиатуре, а левая нога раздраженно выбивала дробь по эластичному полу. Лианна положила его голову себе на колени и разговаривала с ним на том же, совершенно непонятном языке.
Беспрестанный рев смерчевого двигателя поднялся на полтона. За спиной Брюкса задрожали камни.
Яркая, жаркая фигура появилась с другой стороны коридора, плывя против людского потока. Она добралась до них за несколько секунд. Гид Брюкса передала полномочия вновь пришедшему и тут же вскочила на ноги.
– Пошли.
– А что это…
– Не здесь.
Боковая дверь. Лестничный пролет, выстланный той же резиновой кожей, от которой каждая ступенька слегка пищала. Лестница штопором уходила в глубь остывающей скалы, тускнеющей в термовидении с каждым новым шагом. Однако маленькая фигурка впереди горела подобно маяку. Неожиданно в мире вокруг воцарилась тишина: раздавались лишь их собственные шаги и почти инфразвуковое гудение вихревого двигателя.
– Что произошло? – спросил Брюкс.
– А, это Махмуд, – Лианна оглянулась. Ее глаза походили на ослепительно-яркие капли, рот – на алую рану жара. – Вознесение контролировать невозможно, а уж поведение узлов тем более. Время, конечно, неподходящее, но пропускать озарения нельзя, согласен?
Прямо сейчас ему могла открыться тайна путешествий во времени, например. Или лекарство от голем-вируса.
– Ты понимала, что он говорит.
– Типа того. Я именно этим занимаюсь, когда не вывожу заблудших овец из пустыни.
– Ты синтет? – По-простому их звали жаргонавтами. Прославленные переводчики, наделенные обязанностью нести с вершины горы тайные скрижали транслюдей, изрезанные достаточно простыми рунами, чтобы жалкие исходники могли их понять хотя бы наполовину.
Рона называла их «моисейными млекопитающими», когда еще жила в этом мире.
Но Лианна покачала головой:
– Не совсем. Я больше… Ты ведь биолог? Синтеты похожи на крыс, а я, скорее, медведь-коала.
– Специалист, – кивнул Брюкс. – В узкой области.
– Точно.
На термооптике появилось слабое оранжевое пятно: снизу пробивалось тепло.
– И ты знаешь, кто я, потому что…
– Мы на переднем крае теистической вирусологии. Полагаешь, мы не знаем, как войти в общественную базу данных?
– Я просто думал, что при атаке зомби есть более неотложные дела.
– Мы приглядываем за окрестностями, доктор Брюкс.
– Это да, но что…
Она остановилась. Брюкс чуть не врезался в нее и лишь потом понял, что они дошли до конца лестницы. Впереди, из-за двери, лился яркий жар. Лианна повернулась и постучала по гоглам Дэна:
– Тут они тебе не понадобятся.
Брюкс поднял очки на лоб, и мир снова превратился в тусклую смесь голубых и серых цветов. Грубый камень слева острыми осколками отражал слабое освещение вокруг, стена справа была сделана из гладкого серого металла.
Лианна прошла мимо, направившись обратно к лестнице:
– Мне пора. Можешь наблюдать отсюда.
– Но…
– И ничего не трогай! – крикнула она, поднимаясь, и пропала из виду.
Брюкс свернул за угол. Панели на потолке здесь были такие же темные, как повсюду в монастыре. Комнату, больше похожую на обыкновенный тупик, освещала полоса смарткраски, закрывавшая дальнюю стену от середины до потолка. Она сияла от бессистемного коллажа из тактических экранов, чьи размеры варьировались от крохотных до гигантских, в два метра шириной. Некоторые из них напоминали грубую мозаику зеленого цвета, на других красовались изображения идеальной четкости и высокого разрешения. Перед ними туда-сюда расхаживал мужчина в желтовато-коричневом свободном комбинезоне, ростом, минимум, два метра – от пушистых домашних шлепанцев (шлепанцев?!) до коротко остриженных волос с проседью. Он едва удостоил Брюкса взглядом, пробормотал: «Глас-нет», – и снова повернулся лицом к путанице данных.
«Ну прекрасно».
Коала Лианна сказала, что Дэн может смотреть. Поэтому он подошел ближе и попытался найти какой-то смысл в хаосе.
Верхний левый угол: вид со спутника, настолько четкий, что от него болели глаза. Монастырь находился ровно посередине, как мишень на доске, светясь предательским термоизлучением. Больше никаких горячих пятен. Непонятно, через какое орбитальное око сейчас смотрел Брюкс, но оно было слепо ко всем сигнатурам, приближающимся к комплексу. Дэн потянулся к экрану, желая увеличить картинку, но монах в шлепанцах заворчал, сердито посмотрел на него, и Брюкс решил ничего не делать.
Со спутниковым слежением все. Но, судя по набору термоизображений и окон с картинками в режиме ночного видения, у монастыря имелись свои камеры. Они раскрашивали пейзаж в палитры каждой частоты зримого спектра, от холодной синевы до рубинового сияния, яркого как лазер. Цветовая схема казалась настолько хаотичной, что Дэн задался вопросом, функциональна она или отражает непонятную эстетику Двухпалатников. Свечи горели в каждом окне, и все выглядели одинаковыми.
Они быстро приближались. До монастыря осталось четыре километра.
Что-то сверкнуло на одном из дисплеев: крохотный и яркий солнечный зайчик во мраке ночи. Изображение вспыхнуло на мгновение, следом всё забили электрические помехи. Отрывистый, обжигающий взрыв суперновой. А потом черная дыра в стене и мигающая по центру надпись: «НЕТ СИГНАЛА».
Пальцы монаха летали по краске, вызывая клавиатуры и увеличивая дисплеи. Окна множились, на секунду давали панорамы пейзажа и тут же испарялись. Три заискрились и умерли прежде, чем Двухпалатник успел отправить их на покой.
«Они вырубают наши камеры», – понял Брюкс и рассеянно подумал, когда пораженные Вознесением девианты успели стать для него «мы».
Осталось меньше трех с половиной километров.
Новый набор окон расцвел на стене. Картинка в них оказалась зернистой и лишенной цвета, почти монохромной. Они тоже обозревали пустыню, но что-то в них было другим, хотя и очень знакомым…
Вот оно! Третье окошко наверху: крошечный монастырь затаился на горизонте, а рядом – маленький вихрь. Эта камера смотрела с другого края пустыни.
«Это же моя сеть, – понял Брюкс. – Мои камеры! Значит, кое-что зомби оставили».
Брат Шлепанец установил связь с шестью из них, дал увеличение и повертел каждой. Дэн сомневался, что от них будет толк: дешевые стандартные устройства; подарки, которыми нищих исследователей разводили на комплекты. Все положенные улучшения установлены, но по спектру ничего особенного.
Для монаха они, похоже, вполне сгодились. Во втором окне слева, примерно в ста метрах от камеры источник тепла двигался направо. Камера автоматически проследила за целью, пока монах увеличивал картинку. Постепенно изображение становилось все более четким.
Еще один монастырский глаз вспыхнул и умер, а его дальномер померк секунду спустя.
Три целых и две десятых километра…
«Это почти девять метров в секунду. Бегом…»
– А что будет, когда они сюда доберутся? – спросил Брюкс.
Шлепанец не ответил. Похоже, его заинтересовал отдаленный термослед на третьей камере: небольшая машина, мотоцикл; самый обыкновенный дизайн, такой же, как…
«Минуту!»
– Это же мой мотоцикл, – пробормотал Дэниэл, нахмурившись. – А это… я…
Шлепанец соизволил бросить на него взгляд и покачать головой:
– Идизел.
– Нет, послушай…
Картинка получилась смазанная, а отслеживающие алгоритмы телониксовского стэдикама в полевых условиях никогда надежностью не отличались. Но у человека, сидевшего на мотоцикле, были усы Брюкса, его квадратное лицо и куртка с уймой карманов, которая вышла из моды задолго до того, как перешла к Дэну по наследству двадцать лет назад.
– Вас взломали, – настаивал Брюкс. – Это запись. Наверное, кто-то… – «Заснял меня?» – Да ты просто взгляни!
Вырубились еще две камеры. Итого семь. Шлепанец даже пространство не стал очищать, закрывая каналы. Что-то еще привлекло его внимание. Он постучал по краю окна с обыкновенным видом на пустынное небо. Звезды, рассыпанные по дисплею, сверкали как крупинки сахара на бархате. Брюксу захотелось упасть в эту бездну и затеряться в мирной красоте ночи без тактических оверлеев или поляризованных усилений.
Но даже здесь монах нашел нечто, разрушившее весь пейзаж: краткую вспышку, мутный красный ореол по краям овальной заплатки на звездном поле, мелькнувший буквально на секунду. Дисплей чуть слышно щелкнул и еле заметно сфокусировал изображение – а потом звезды вернулись, девственные и нетронутые.
Только над западным хребтом теперь висела огромная дыра, в которой ничего не сверкало. Что-то ползло по небу, пожирая звезды на своем пути. Холодное будто стратосфера – по крайней мере термосканы его не фиксировали. И оно было огромное, закрывало добрых двадцать процентов горизонта, хотя все еще…
Не сработал дальномер. Нет термических следов. Если бы не трюки с микролинзированием, которые сейчас выдал Шлепанец, даже затмение древнего звездного света ничем не выдало бы этот объект.
«Кажется, я выбрал не ту сторону», – подумал Брюкс.
Две тысячи триста метров. Через пять минут зомби постучатся в дверь монастыря.
– Карусель, – пробормотал монах, и что-то в его голосе заставило Дэниэла пристальнее взглянуть на старика.
Тот улыбался, глядя не на замаскированного исполина, марширующего через Пояс Ориона, а на смерчевой двигатель. Аудиосигнал от торнадо не шел: он безмолвно вертелся в окне, озаренном светом ночного видения; скованный зеленый монстр рвал воздух вокруг себя. Брюкс слышал его: он ревел в памяти, изгибая трубки и лопасти структуры, породившей вихрь, тряс все скальное основание. Дэн чувствовал, как эта дрожь отдается в подошвах ботинок. Брат Шлепанец вывел новое окно – уже не с видеотрансляциями и не тактическими оверлеями, а с инженерными показателями, ламинарными сигналами, уровнем влажности, а также датчиками вращения, скорости и потока сжимаемой жидкости, расположенными вдоль пятисот метров высоты. С одной стороны от каркасного диска, помеченного как «ВЕКТ/ЗАРЯД», росли тысячи иконок по периметру; сотни других описывали оси и вихри в его сердце. Нагревательные элементы. Противоточные обменники. Микшерный пульт дьявола!
Шлепанец кивнул, будто самому себе:
– Смотри!
Иконки и мощности начали двигаться. В показателях не произошло ничего драматичного: ни резких ускорений, ни сирен, никаких зашкаливаний. Только еле заметное изменение в уровне впрыска с одной стороны, нежнейшая ласка конвекции и конденсации – с другой.
В окне зеленый монстр поднял палец.
«Твою мать! Они собираются его освободить».
По датчикам пронеслась желтая волна. Десяток иконок в основании этого неожиданного солнечного соцветия стали оранжевыми, парочка и вовсе покраснела.
Торнадо с тяжеловесной и неумолимой величественностью оторвался от земли и направился в пустыню.

Он накинулся на двух зомби. Брюкс все видел по трансляции, следившей за перемещениями воронки; видел, как цели сломали строй и свернули на скорости, с которой обыкновенные человеческие ноги просто не могли нести тело, и понеслись зигзагами будто пьяные духи оживших олимпийцев.
Впрочем, с таким же успехом они могли стоять как вкопанные. Торнадо всосал ничтожные кляксы телесного жара в небо так быстро, что от них и остаточного изображения не осталось. Потом несколько секунд колебался на месте, зарылся в землю огромным слоновьим хоботом, пожирая грязь, гравий и валуны размером с автомобиль. И снова пошел вперед, вырезая свое имя на лице пустыни.
В гараже, откуда только что вырвался монстр, вихри влаги конденсировались по новой.
Торнадо прошел через периметр нежити, взяв курс на северо-запад. Подпрыгнул еще раз, вознеся над землей огромную разящую ногу, с которой дождем полились останки перемолотой в пыль пустыни. Отдаленная автономная подпрограмма в разуме Брюкса – какой-то логический ганглий, не подверженный воздействию трепета, страха или угрозы, – задался вопросом о сомнительной эффективности решения бросить целую погодную систему на двух жалких солдат и о ничтожно малых шансах попасть в цель при такой безумной траектории. Но в следующую секунду она заткнулась и больше не говорила.
Торнадо не просто ушел в спокойную ночь, а направился к отдаленной фигуре на мотоцикле – прямо к Брюксу.
«Это же невозможно, – подумал он. – Нельзя управлять торнадо, этого никто не умеет делать. Максимум, можно освободить его и быстро смыться в сторону. Это невозможно, невозможно! И меня там нет».
Но что-то там было, и оно знало, что на него охотятся. Историю рассказали взломанные камеры Брюкса: мотоцикл сбился с прямой траектории и начал серию маневров уклонения, от которых любой человек вылетел бы из сиденья. Машина крутилась и тормозила, выбрасывая из-под колес облака пыли, сапфирами сиявшие в усиленном звездном свете. Смерч, покачиваясь, подполз ближе. Они скользили по пустыне словно партнеры в диком, жутком танце с арабесками и невозможно крутыми поворотами. Ни разу не попали в ритм. Ни один не слушался другого. И все равно их будто связывала невидимая прочнейшая нить, неумолимо затягивавшая танцоров в объятия друг друга. Брюкс наблюдал, загипнотизированный зрелищем своего восхождения: мотоцикл уже не мог вырваться с орбиты чудовищной немезиды. На секунду Дэниэлу показалось, что он может освободиться – то ли воображение разыгралось, то ли воронка действительно стала тоньше, – но в следующую минуту двойник потерял почву под ногами и ринулся навстречу смерти.
В то же самое мгновение он изменился.
Брюкс не совсем понял, как. Это случилось очень быстро, даже если бы вокруг не вращались тучи грязи, а зернистость разогнанных протонов не застилала вид. Но выглядело все так, будто изображение Дэниэла Брюкса и его верного скакуна раскололось, будто что-то внутри пыталось сбросить надоевшую шкуру и вырваться на волю, оставив на поживу небесному зверю скорлупу, как ящерица хвост. Но тут надвинулся водоворот, все заволокла метель из пыли и камней. Воронка явно слабела, но еще обладала достаточной силой, чтобы засосать жертву целиком. И достаточной яростью, чтобы разбить ее на куски.
Нежить разорвала строй.
Это не походило на отступление или скоординированные действия. Свечи просто прекратили атаку и замелькали в окнах туда-сюда в девятистах метрах от монастыря – без четкого направления, напоминая движение броуновских частиц. Далеко за ними насытившийся вихрь отправился к северу: рассеивающаяся волокнистая тварь, выдыхающаяся на глазах.
– Димик, – со знанием дела кивнул Шлепанец. – Идизел.
Новорожденный смерч бушевал около монастыря, пытаясь вырваться из пут. Он был меньше предшественника, но почему-то злее. Желтые иконки расцвели по «ВЕКТ/ЗАРЯД» бушующим пожаром. А в небе что-то принялось пожирать ноги созвездия Близнецов.
На стене распахнулось еще одно окошко – изумрудная мешанина из букв и цифр. Шлепанец моргнул и нахмурился, словно не ожидал такого поворота. Греческие уравнения, кириллические сноски и даже россыпь английских слов плыли по новому экрану. Не телеметрия. Не входящий сигнал. Судя по информационной строке, исходящая трансляция: Двухпалатники отправляли кому-то послание.
Все мелькнуло слишком быстро: даже если бы Брюкс владел русским, он все равно ничего не понял бы, однако обрывки английского текста запомнились. Например, «Тезей» и «Икар». Что-то про «ангелов» и «астероиды» вспыхнуло прямо посередине экрана и тут же исчезло.
Еще больше символов и цифр: на сей раз – три параллельные колонки красного цвета. Кто-то отвечал.
Мельтешение зомби в пустыне остановилось.
– Хм, – сказал Шлепанец и поднес палец к правому виску.
Только сейчас Дэн заметил старомодный наушник, аудиоантиквариат, уцелевший с эпохи до кортикальных имплантатов и костяных проводников. Монах склонил голову, прислушиваясь. На стене красно-зеленый шквал превратил идущую беседу в рождественскую мишуру.
На экране управления смерчем оранжевые и красные иконки остыли до желтого. Прикованный вихрь прекратил биться в загоне и спокойно вертелся, подчиняясь приказам. Где-то на полпути к горизонту его старший брат рассеялся мерцающим туманом оседающей пыли.
Пустыня мирно покоилась под брюхом невидимой твари в небесах.
Несколько минут назад Брюкс видел там свою собственную смерть. Или спасение на самом краю. Смерть кого-то, похожего на него (как минимум). До последнего мгновения, прежде чем водоворот его разжевал и выплюнул. В ту же секунду зомби… отклеились.
«Идизел», – произнес тогда Шлепанец. Во всяком случае, Брюкс услышал нечто подобное. «Идизел».
Может, какой-то узел?
– Идиузел? – громко сказал он.
Монах повернулся и поднял бровь.
– Идиузел, – повторил Брюкс. – Что это?
– Узел искусственного идиотизма. Он взламывает местные архивы наблюдений для маскировки. Реакция как у хамелеона.
– Почему я? Почему… невидимые корабли в небе? Откуда вообще все это? И почему просто не замаскироваться, как штука наверху?
– Термоизлучение нельзя скрыть, не перегревшись, – объяснил монах. – По крайней мере надолго. Особенно если ты теплокровный. Поэтому лучший способ – притвориться кем-то другим. Динамическая мимикрия.
«Димик».
Брюкс хмыкнул и покачал головой:
– Ты не из Двухпалатников?
Шлепанец еле заметно улыбнулся:
– А ты принял меня за одного из них?
– Это монастырь. Ты говорил, как…
Шлепанец тряхнул головой:
– Я тут в гостях.
«Аббревиатуры» .
– Ты военный, – предположил Брюкс.
– Вроде того.
– Дэн Брюкс, – он протянул руку.
Второй мужчина какое-то время смотрел на нее, затем ответил рукопожатием:
– Джим Мур. Добро пожаловать на перемирие!
– Что произошло?
– Они пришли к соглашению. Пока.
– Они?
– Монахи и вампир.
– А я думал, там были зомби.
– Там – да, – Мур постучал по стене. Вдалеке появился источник тепла, яркая одинокая точка за линией фронта. – А тут – нет. Зомби ничего не могут, если кто-то не дергает их за ниточки. Теперь она придет лично.
– Она?
– Вампирша. Одна штука, – он помедлил, затем добавил, будто это только что пришло ему в голову: – Эти твари плохо работают в команде.
– Я и не знал, что мы их выпускаем. Думал, их обычно держат…. Ты сам знаешь… в изоляции.
– Я тоже. – От бледного мерцающего света лицо Мура, казалось, побелело. – Не знаю, что с ней случилось.
– И что она имеет против Двухпалатников?
– Понятия не имею.
– Почему она остановилась?
– Враг моего врага.
Брюкс задумался на секунду.
– Ты думаешь, у нас есть проблемы посерьезнее? Э… общая угроза?
– Потенциально.
В пустыне крохотная точка жара достаточно выросла, чтобы передвигаться на ясно видимых ногах. Она вроде не бежала, но пересекала долину гораздо быстрее любого исходника.
– Значит, теперь я могу уйти, – сказал Брюкс.
Старый солдат повернулся к нему. Сожаление в его глазах смешалось с отражениями тактических данных.
– Нет, тут без шансов.

Или себя изживет война, или люди.
Р. Бакминстер Фуллер 

Около двери в центральном зале стояли два охранника – по одному с каждой стороны, похожие на парочку мрачных големов в одинаковых пижамах. Брюкса внутрь никто не приглашал, и он следовал за Муром, держась в отдалении; шел вдоль коридора – другой цели пока не придумал. Туда-сюда носились Двухпалатники, наверное, решали какие-то вопросы, связанные с приручением вооруженного торнадо. В лучах утреннего света, пробивающихся сквозь окна, монахи казались совсем не примечательными: ни загадочных завываний, ни облачений и ряс с капюшонами – вообще никакой униформы. По крайней мере Брюкс ее не заметил. Пара человек носили джинсы, а еще один, уткнувшийся в такпад, был полностью голый; на его груди лишь корчилась подвижная татуировка крылатого животного, которого явно не было ни в одной таксономической базе данных.
А вот звезды светились в глазах у каждого монаха.
Мур прошел мимо охранников в комнату. Брюкс украдкой и с опаской последовал за ним. Часовые стояли как каменные: взгляд устремлен вперед, бежевые комбинезоны одинаково безлики, на поясе – пустые кобуры. Двигались только их тусклые глаза. Они тряслись и мельтешили, описывая панические маленькие арки: туда-сюда и вверх-вниз, будто перепуганные души заживо похоронили во влажном цементе. Кто-то в зале кашлянул. Четыре глаза как по команде обратились в сторону звука и на секунду синхронизированно замерли в квадраскопическом дальнем фокусе, потом сорвались и вновь стали дергаться в глазницах.
Брюкс читал, что среди тех, кто до сих пор предпочитал секс в реале, зомби пользовались постоянным спросом. Он попытался представить, как трахаться с существом, у которого такие глаза. И вздрогнул.
Дэн шел вдоль дальней стены. Отсюда было видно всю комнату: Джим Мур, стол с голограмм-дисплеем в режиме ожидания, несколько Двухпалатников, кивающих друг другу. И женщину: стройную как гончая под обтягивающим трико; бледное, словно из костяного фарфора лицо под игольчатой копной коротко остриженных черных волос; челюсти чуть больше положенного выступают вперед, и от этого любой явной жертве не по себе. Она повернулась, когда Брюкс робко зашел внутрь. Ее глаза вспыхнули точно у кошки. Вампирша обнажила зубы – у любого другого существа на ее месте получилась бы улыбка.
Дверь закрылась.
– Эй, голоден?
Дэн подпрыгнул, когда кто-то положил ему руку на плечо, но это оказалась стройная женщина с дредами и теплой, а не вымораживающей улыбкой. Кожа равномерного шоколадного оттенка, а не всех цветов радуги, как ночью. Голос он узнал.
– Лианна, – хмыкнул Брюкс и взял ее за руку. – Ты – первый человек здесь в реальных монашеских одеяниях.
– Это банный халат. Мы форму не носим. – Она дернула подбородком в направлении коридора. – Пошли. Завтрак.

Они набрали еду в столовой, которая напоминала обычное кафе; Брюкс с облегчением увидел клонированный бекон, так как боялся, что Двухпалатники окажутся веганами-традиционалистами. Ели на широких ступеньках главного входа, наблюдая, как в пустыне постепенно тают утренние тени. Тихое шипение праздного торнадо доносилось из-за стен позади.
– Лихая выдалась ночка, – сказал Брюкс, пережевывая омлет.
– Утро не лучше.
Он поднял глаза: далеко наверху аэробус прочертил белую линию в небе.
– О, та штука еще над нами, – заметила Лианна. – Она иногда мерцает на высоких длинах волн, если внимательно посмотреть.
– Я ничего не вижу.
– Какие у тебя имплантаты?
– В глазах? Никаких, – Брюкс снова взглянул на горизонт. – Мне впаяли криптопигмент, когда тот был в моде: я подумал, что так не заблужусь в Коста-Рике. Помнишь рекламу? «Теперь вы никогда не потеряетесь». И вдруг неожиданно стал видеть не только магнитное поле Земли, но и ореол вокруг каждого такпада и зарядной циновки. Ужасно отвлекает!
Лианна кивнула:
– Дело привычки. Если слепому вернуть зрение, понадобится время, чтобы снова научиться видеть.
– У меня терпения не хватило. Пигмент по-прежнему в сетчатке, но я его заблокировал через неделю.
– Однако ничего себе, ты старомодный.
Брюкс еле сдержал раздражение: «Вдвое меня моложе, наверное, уже забыла разницу между мясом, с которым родилась, и искусственными пигментами».
– У меня есть обычные мозгоусилители. Без них сейчас на работе не удержаться. – «Кстати говоря…» – Я так понимаю, когнитала тут не достать? Свой оставил в лагере.
Лианна широко раскрыла глаза:
– Ты принимаешь таблетки?
– Это то же самое…
– Нужно десять минут, чтобы установить насос, но ты глотаешь таблетки. – Она широко и глупо улыбнулась. – Ты не старомодный, а родом из палеолита.
– Ой, я рад, что тебе так весело, Лианна. Таблетки есть или нет?
– Нет, – она поджала губы. – Думаю, можно немного синтезировать. Я спрошу. Или можешь сам попросить Джима. Он тоже, в общем…
– Старомодный, – договорил Дэниэл.
– Не совсем. Ты удивишься, сколько у него в голове всяких штук.
– Я удивлен, что он вообще с вами. Военный в монастыре?
– Ах да! Ты думал, что мы все ходим в банных халатах.
– Он помогает вам вести войну против вампиров? – Брюкс поставил пустую тарелку на ступеньку рядом с собой.
Лианна покачала головой:
– Он тут… ему было нужно место для работы. И думаю, он немного шпионит за нами. – Она склонила голову. – А ты?
– Меня сюда загнали.
– Я имею в виду, что ты делал в поле? Там еще остались виды, которые не каталогизировали и не оцифровали?
– Вымирающие, – коротко бросил Брюкс, затем смягчился. – Конечно, сейчас в лаборатории можно виртуализировать все, но сказать, что происходит в большом плотском мире с миллионом непредсказуемых переменных, невозможно.
Лианна взглянула на плоскую долину. Дэн проследил за ее взглядом. Там, на северо-западе, высилась гряда, на которой последние два месяца ютился его дом. Отсюда его было не видно.
– Скажешь мне, что происходит? – спросил он наконец.
– Ты попал под перекрестный огонь.
– Какой еще огонь? Почему зомби…
– Вампирша. Ее зовут Валери.
– Шутишь?
Лианна пожала плечами.
– Значит, вампирша Валери призвала отряд зомби и бросила его против Двухпалатников. Теперь все они сидят в соседней комнате, хрустят чипсами и попивают коктейли, потому что… Мур говорил о каком-то общем враге.
– Это сложно объяснить.
– Постарайся.
– Ты не поймешь, – она попыталась улыбнуться. – У тебя сейчас нехватка когнитала… – Ожидаемого эффекта фраза не произвела.
– Слушай, мне очень жаль, что я без спроса явился на вечеринку, но…
– Дэн, дело в том, что мне известно не больше твоего, – Лианна развела руками. – Но одно я могу сказать точно: тебе придется им довериться. Они знают, что делают.
Она разве что по голове его не похлопала.
Брюкс встал:
– Рад слышать. Тогда развлекайтесь, и спасибо за завтрак.
Лианна посмотрела на него:
– Ты знаешь, что ничего не выйдет. Джим говорил тебе об этом.
– Скажешь, куда вы дели мотоцикл, или мне придется идти пешком?
– Ты не можешь уйти, Дэн.
– Вы не имеете права держать меня здесь.
– Тебе не о нас нужно беспокоиться.
– Кто это «вы»? Двухпалатники, вампиры, коалы?
Лианна, прищурившись, ткнула пальцем в пустыню:
– Взгляни туда, на гряду.
Брюкс подчинился. Поначалу он ничего не увидел, а затем что-то сверкнуло в утренних лучах – искорка на склоне.
– Теперь посмотри наверх, – попросила Лианна.
Яркий осколок вонзился Дэн в глаз с небес на востоке, солнечный свет отразился от пустоты.
– Не о нас, – повторила Лианна. – О вас.
– То есть?
– О людях вроде тебя. Исходниках.
Он промолчал.
– Валери взломала немало спутников, чтобы вывести войска на позицию. Прошлой ночью для железа на орбите целый кусок пустыни выпал из поля зрения на добрых четыре часа. Это привлекло внимание некоторых людей. Кто-то, скорее всего, успел запустить в местную зону парочку дронов и увидеть маневры нашего двигателя. А его танцевальные па, скажем так, несколько опережают развитие техники в остальном мире. – Лианна вздохнула. – Двухпалатники не один год внушали страх власть предержащим. Слишком много открытий, прорывов, и все чересчур быстро происходит. В общем, как всегда. Эти люди постоянно следили за нами. Теперь, насколько им известно, мы развязали войну с кучкой зомби. И они это так не оставят, Дэн. Увидев такое, накроют сетью заповедник целиком.
«И я их в этом не виню», – подумал Брюкс.
– Я же ни при чем. Ты сама сказала.
– Ты свидетель, и тебя будут допрашивать.
– Ну допросят, – пожал плечами Дэн. – Ты же мне ничего не рассказала. А я не видел ничего, что не смог бы заметить обычный дрон.
– Ты видел гораздо больше, чем понимаешь. Все так видят. И когда они это узнают, допрос станет довольно агрессивным.
– Тогда кто ты у нас? Мой личный страж? Будешь меня кормить, выгуливать и следить, чтобы я ненароком не забрел в комнату, где разговаривают взрослые. И дергать за поводок, если попытаюсь сбежать. Я прав?
– Дэн…
– Слушай, ты ставишь меня перед выбором между вампиршей с армией зомби и «людьми вроде меня, исходниками», как ты деликатно выразилась.
Лианна тоже встала:
– Я не ставлю тебя перед выбором.
– Мне придется уйти. Я не могу провести здесь остаток жизни.
– Если ты попытаешься уйти сейчас, именно так все и будет.
Брюкс посмотрел на нее: тоненькая как ива женщина едва доставала ему до груди.
– Ты хочешь меня остановить?
Лианна посмотрела на него, не мигая:
– Попытаюсь. Если придется. Но я надеюсь, что до этого не дойдет.
Дэн долго стоял, не двигаясь. Потом подобрал тарелку с лестницы.
– Пошла ты… – и зашел внутрь.

В тюрьме ему предоставили полную свободу: Лианна отступила, как только он поплелся через зал, мимо бормочущих верующих и гиперкинетического взгляда застывших зомби, закрытого совещания врагов и открытых дверей спален, кабинетов и ванных комнат. Поначалу Брюкс шел без всякой цели, сворачивая в первый попавшийся коридор и выходя из тупиков. Ноги работали автономно, пока внутри сосало под ложечкой. Спустя какое-то время непонятная, упрямая боль в глазах вернула Дэна к реальности. Он осознанно огляделся вокруг и решил снова посетить дозорную башню Мура в подвале: там все было знакомо и можно раздобыть кое-какую тактическую информацию.
Однако Брюкс не смог найти лестницу вниз. Помнил, что Лианна провела его через отверстие в стене, и как появился оттуда после перемирия. Ход вниз находился где-то в центральном коридоре, за одной из дубовых дверей-близнецов, но вся перспектива оказалась ему незнакома. Он будто очутился в странной пародии на место, откуда ушел час назад. Возникло ощущение, что, пока он сидел снаружи, планировка монастыря слегка изменилась.
Брюкс начал толкать двери наугад. Третья оказалась приоткрыта, и за ней кто-то тихо бормотал. Дверь легко поддалась, и он увидел внутреннее пространство, отделанное гладкими панелями из твердой клонированной древесины. Комната походила то ли на библиотеку, то ли на картографический зал; дальний ее конец выходил на травянистый луг, обнесенный забором. Часть поляны освещало яркое солнце, все остальное было скрыто в тени. За скользящими стеклянными дверями, на безупречном газоне торчали странные объекты, разбросанные в случайном порядке. Брюкс не мог понять, машины это, скульптуры или недоделанные гибриды тех и других. Более-менее привычной казалась лишь неглубокая чаша на квадратном пьедестале высотой по пояс человеку. Такая же стояла внутри комнаты, рядом со столом для совещаний, расположенным в центре. Около него стояли два совершенно разных Двухпалатника, глазевших на коллекцию объектов, напоминавших игральные кости и рассыпанных то ли по карте, то ли по древней игральной доске. Монах-японец костлявостью походил на пугало, а белый вполне сошел бы за Санта-Клауса на рождественской распродаже, если бы его одели в соответствующие шмотки и засунули под рубаху подушку.
– Наверное, из Квинсленда, – заметил Санта. – Там выращивают лучшие нейротоксины.
Японец набрал пригоршню предметов (теперь Брюкс разглядел, что это не игральные кости, а многогранники, чем-то напомнившие красно-коричневое макраме) и выложил их на доске полумесяцем.
Белый задумался:
– Нет, по-прежнему мало. Даже если бы мы в срочном порядке смогли насухо просеять пояса Ван Аллена . – Он рассеянно почесал шею и, похоже, лишь тогда заметил Брюкса. – Ты – беженец.
– Биолог.
– В любом случае, добро пожаловать, – Санта причмокнул. – Я – Лаккетт.
– Дэн Брюкс, – он принял кивок мужчины за приглашение и приблизился к столу. Узор на игровой доске – многоцветная спираль из переплетенных решеток Пенроуза – был сложнее тех, что Брюкс помнил по дедушкиному чердаку. Казалось, стоило отвернуться, и рисунок принимался двигаться, словно полз куда-то.
Пугало щелкнул языком, не сводя глаз со стола.
– Не обращай внимания на Масасо, – заметил Лаккетт. – Он – не большой любитель нормальных разговоров.
– Тут все страдают глоссолалией?
– Глоссо… А, ты это имеешь в виду, – Лаккетт тихо рассмеялся. – Нет, у Масасо, скорее, афазия, но можно и так сказать. Когда он не подключен, конечно.
Японец с хаотичной точностью высыпал на стол еще несколько красно-коричневых костяшек. Санта снова засмеялся и покачал головой.
– Он говорит с помощью настольных игр, – предположил Брюкс.
– Почти. Кто знает? Может, когда я закончу обучение, стану общаться так же.
– А ты еще не… – Ну, конечно, нет.
У него не сверкали глаза.
– Пока нет. Послушник.
Это можно было понять хотя бы по тому, что Санта говорил по-английски.
– Я пытаюсь найти комнату, в которой сидел прошлой ночью. В подвале, винтовая лестница, чем-то напоминает военный бункер.
– А, логово полковника. Это северный зал – первый поворот направо и вторая дверь слева.
– Спасибо.
– Не за что, – Лаккетт отвернулся, когда Масасо щелкнул и бросил кости. – Чтобы сойти с орбиты, антивещества более чем хватает. Как минимум, удастся сэкономить на химической массе.
Положив руку на дверную ручку, Брюкс замер:
– Что это значит?
Лаккетт оглянулся:
– Мы тут планы набрасываем. Беспокоиться не о чем.
– У вас есть антивещество?
– Скоро появится, – Санта ухмыльнулся и погрузил ладони в умывальную чашу. – Если на то будет воля Божья.

Большая часть тактического коллажа в подвале потемнела или корчилась от аналоговых помех. На шести экранах судорожно мерцали сигналы, идущие с разных камер: пустыня, пустыня, пустыня. Никаких данных со спутника. То ли Мур отключил трансляции, то ли те, кто установил блокаду, закрыли небо до самого горизонта.
Брюкс для проверки постучал по неосвещенному участку краски. Тот на секунду вспыхнул красным, но больше ничего не случилось.
Работающие окна продолжали меняться. Похоже, в систему был встроен датчик, реагирующий на движение: панорамы сменяли неожиданные увеличения, камеры моментально сосредоточивались то на мелькнувшей тени, то на отдаленном склоне. Иногда Брюкс не замечал ничего, достойного пристального внимания: сокол чистил перья на ветке, больше похожей на кость скелета; нора пустынного грызуна зияла в отдалении… Раз или два в объектив камер попадал камешек, катящийся по склону: щебень, сдвинутый с места невидимой помехой.
Всего раз пара стеклянных отражений взглянула в ответ, полускрытая листьями и кустарником.
– Тебе помочь?
Джим Мур протянул руку над плечом Брюкса и постучал по экрану. Под пальцами возникло новое окно, солдат растянул его вширь, отыскал вид с нужной камеры и тут же дал увеличение на расщелину, раскалывающую холм к югу. Брюкс сразу отошел в сторону и признался:
– Я пытался выйти в сеть. Посмотреть, не прознал ли кто про весь этот… карантин.
– Здесь только локалка. Думаю, у Двухпалатников никогда не было доступа к Быстронету.
– Они боятся взлома?
Насколько Дэн знал, последнее время этот тренд только усиливался – перед лицом шока от настоящего люди, несмотря на все юридические последствия, отделялись от сети в целях обороны. Они начали взвешивать издержки и выгоды, предпочитали хотя бы день-два проводить за пределами паноптикона, даже осознавая неизбежность штрафов и задержек.
Мур покачал головой:
– Я полагаю, он им не нужен. Ты, например, плохо себя чувствуешь без доступа к телеграфной сети?
– Что такое телеграф?
– Вот именно, – что-то отвлекло полковника. – Хм… Это нехорошо.
Брюкс проследил за его взглядом и уставился на расщелину в недавно открытом окне.
– Я ничего не вижу.
Мур сыграл небольшое арпеджио на стене, и ложными цветами расцвело изображение: во фрактальной синеве нечто евклидовых форм засияло желтым.
Джим еще раз хмыкнул:
– Похоже на аэрозольную установку.
– Парни из твоих?
Уголок рта Мура едва заметно опустился:
– Не могу сказать наверняка.
– А чего говорить-то? Ты же солдат! И они – солдаты, разве что правительство заключает контракты с…
– И биотермы. Они не доверяют ботам управление. – В голосе старого солдата звучал намек на удивление. – Значит, там еще и исходники.
– С чего бы?
– Хрупкие эго. Низкая самооценка. – Он провел пальцами по почерневшей стене, и яркие окна вспыхнули в местах касаний.
– По крайней мере вы все на одной стороне. Так?
– Это работает иначе.
– И что ты имеешь в виду?
– Цепь командования уже не та, – слабо улыбнулся Мур. – Теперь она более… органическая, если можно так сказать. – Еще один танец пальцами: все окна уменьшились и переместились в пустое пространство на краю стены. – В любом случае, пока они занимают позиции. У нас есть время.
– Как прошло совещание? – спросил Брюкс.
– Оно еще идет. Мне не было смысла прохлаждаться там после всех положенных приветствий. Я бы их замедлил.
– Позволь предположить: ты не можешь сказать мне, что происходит, и это вообще не мое дело.
– С чего мне так говорить?
– Лианна сказала…
– Доктора Латтеродт на совещании не было, – напомнил Мур.
– Хорошо. Ты можешь сказать мне хоть…
– Светлячки.
Брюкс моргнул:
– Они тут… А, ваш общий враг!
Мур кивнул.
Вспомнились перехваченные переговоры, скользящие по экрану рождественской мишурой.
– «Тезей». Экспедиция что-то нашла?
– Возможно. Пока ничего определенного, лишь… намеки и предположения. Никаких точных данных.
– И все-таки.
Инопланетная сила, способная одновременно, без всякого предупреждения сбросить в атмосферу Земли шестьдесят тысяч наблюдательных зондов. Сила, которая появилась и исчезла за секунды, застав планету со спущенными штанами, и получила бог знает сколько компрометирующих снимков, по бог знает какому числу волн, прежде чем папарацци сгорели в атмосфере и превратились в неотслеживаемую железную пыль. Сила, подобную которой никто никогда не видел ни до, ни после, несмотря на все усилия ее найти.
– Полагаю, светлячков можно признать общей угрозой, – согласился Брюкс.
– Полагаю, так, – Мур снова обернулся к военной стене.
– А почему они вообще начали драться? Какие претензии у вампирши к горстке монахов?
Полковник какое-то время молчал, затем произнес:
– Ничего личного, если ты подумал об этом.
– Что тогда?
Мур вздохнул:
– Ну… дело привычное, как везде. Увеличение энтропии. Война реалистов против Небес. Наногистомиты в Хоккайдо. Исламабад в огне.
Брюкс удивленно моргнул:
– Но Исламабад еще…
– Черт! Забежал вперед. Дай срок, – полковник пожал плечами. – Брюкс, я не пытаюсь говорить уклончиво. Ты попал в переплет, поэтому я скажу тебе то, что смогу, – если это не подвергнет тебя еще большей опасности. Но многое придется принять… на веру.
Дэн еле сдержал смех. Мур взглянул на него.
– Прости, – объяснил. – Просто сейчас столько всего говорят о Двухпалатниках, их научных открытиях и поиске Истины. Наконец я попал внутрь этого огромного здания и слышу только: «Поверь», «Если на то будет воля Божья» и «Прими на веру». В смысле, по идее, этот орден основан на поиске знаний, а правило номер один здесь – не задавай вопросов.
– Дело не в том, что у них нет ответов, – ответил Мур, помедлив. – А в том, что мы, по большей части, не можем их понять. Можно, конечно, прибегнуть к аналогиям. Запихнуть трансгуманистические озарения в крошечные формочки человеческих представлений. Но тогда получишь, в основном, кровоточащие метафоры с переломанными костями. – Он поднял руку, предвидев возражения Брюкса. – Я знаю, это страшно раздражает. Просто у людей есть одна очень дурацкая привычка: они считают, что осознали реальность, если поняли аналогию. Когда упрощаешь нейрохирургию до уровня дошкольника, не стоит удивляться, что ребенок взял микроволновой скальпель и начал резать, пока никто не видит.
– Тем не менее, – Брюкс взглянул на стену, где сияли желтые и оранжевые буквы «АЭРОЗОЛЬНАЯ УСТАНОВКА». Там, где прошлой ночью бушевал смертельный торнадо. – Двухпалатники решают свои проблемы вполне в духе старых добрых исходников.
Мур еле заметно улыбнулся:
– Это да.

Дэн нашел Лианну на лестнице перед входом. Синтет смотрела на закат, держа поднос с ужином на коленях, и оглянулась, когда Брюкс открыл дверь.
– Я спрашивала про мозгоусилители. Безрезультатно. Линия сборки то ли занята, то ли еще что.
– Все равно спасибо.
– Может, они есть у Джима? Если ты еще не спрашивал.
Брюкс взял поднос в одну руку, а второй принялся массировать лицо, пытаясь унять боль в глазах.
– Ты не против, если я сяду рядом?
Она махнула рукой вдоль ступени, широкой и массивной, как в соборе.
Дэн принял приглашение, взял тарелку:
– Я хочу сказать по поводу утра…
Она глядела в сторону горизонта. Солнце в ответ озаряло лучами ее лицо и подчеркивало скулы.
– Извини, – закончил Брюкс.
– Забудь! В клетке никому не нравится.
– И все же. Мне не стоило набрасываться на гонца с дурными вестями.
Неожиданный порыв ледяного ветра обдал плечи.
Лианна покачала головой:
– По-моему, бросаться вообще ни на кого не стоит.
Дэн поднял глаза. С неба подмигивала Венера, и он задумался, попали эти фотоны ему в зрачок по прямой линии, или им в последнюю наносекунду пришлось маневрировать вокруг разлива изгибов и углов. Бросил взгляд на растрескавшуюся пустынную землю, пристально посмотрел на иззубренную топографию вдалеке. Задался вопросом, сколько невидимок прямо сейчас наблюдают за ним.
– Ты всегда ешь тут?
– Когда могу, – заходящее солнце растянуло тень Лианны по бастионам позади, превратив в великаншу, силуэтом отраженную в оранжевом сиянии. – Здесь все такое… сильное. Понимаешь?
Ребристые облака миллиона оттенков желтовато-розового цвета скользили по оранжево-пурпурному небу.
– И сколько это будет продолжаться? – спросил Брюкс.
– Что?
– Ну, они прячутся там, мы ждем здесь. Когда кто-то сделает решительный шаг?
– Старомодник, расслабься, – она покачала головой и сумрачно улыбнулась. – Ты можешь известись вконец, гадать целый месяц, и я гарантирую, не придумаешь ничего, о чем бы наши хозяева не подумали еще на прошлой неделе. Они уже все проанализировали с пяти разных точек зрения и весь день предпринимают необходимые действия.
– Например?
– Меня не спрашивай, – она пожала плечами. – Я бы, скорее всего, ничего не поняла, даже если бы мне все сказали. У них совсем другая проводка, не похожая на мою.
«Роевой разум, – напомнил себе Брюкс. – И синестезия, если не ошибаюсь».
– Но ты же их понимаешь, – возразил Дэн. – Это твоя работа.
– Не так, как ты думаешь. И не без модификации с моей стороны.
– Так как?
– Я не знаю и не уверена, что смогу объяснить, – признала она.
– Да брось!
– Честно. Это как дзен, игра на фортепиано или быть сороконожкой на Небесах. Стоит подумать о том, что делаешь, и все – ты облажался. Надо попасть в эту зону.
– Они же все равно тебя как-то тренировали, – настаивал Брюкс. – Должен быть вполне осознанный процесс обучения.
– С твоей точки зрения, по-другому нельзя, да? – Она прищурилась, глядя на какого-то невидимого монстра, по-прежнему скрывавшегося от глаз Брюкса. – Но они вроде это… обошли. Встряхнули мозги импульсом ультразвука, и в следующий момент я поняла, что прошли четыре дня, и у меня есть все нужные рефлексы. Тут такое дело, что их понимаю даже не я сама, а скорее мои пальцы. Фонемы, ритмы, жесты, иногда движения глаз… – Лианна нахмурилась. – Я вбираю эти подсказки и уравнения, будто они приходят ко мне постепенно, одна за другой. Я их записываю и отсылаю, а на следующий день они появляются в последнем номере журнала «Наука».
– И ты никогда не пыталась осмыслить эти рефлексы? Не играла на пианино медленно, не давала себе время увидеть, что именно делают твои пальцы?
– Дэн, они не смогут, не попадут в ритм. Сознание – это временная память. Там можно сохранить список покупок и записать пару телефонных номеров… Ты заметил, как съел весь свой ужин?
Брюкс посмотрел на тарелку – та оказалась пустой.
– А это ты лишь слегка отвлекся. Ты пытался хотя бы раз удержать в голове целую главу романа? Сознательно, всю и сразу? – Дреды Лианны покачивалась в сумерках туда-сюда. – Что бы я ни делала, там слишком много переменных. В глобальное рабочее пространство они просто не влезут. – Она виновато улыбнулась, словно извиняясь.
«Они программируют нас, как заводных кукол», – подумал он.
На западе солнце нежно коснулось отдаленного хребта.
Брюкс взглянул на Лианну:
– Тогда почему мы тут до сих пор командуем?
Она ухмыльнулась:
– Кто «мы», белый мальчик?
Он не стал улыбаться.
– Те люди, на которых ты… работаешь. Они вроде должны быть беспомощны. Так все говорят. Мозг можно оптимизировать для жизни тут, внизу, или для деятельности там, наверху. Нужно выбирать. Любой человек, свободно думающий в масштабах Планка, в реальном мире с трудом перейдет улицу без посторонней помощи. Поэтому они и устроились здесь, в пустыне. Поэтому им нужны люди вроде тебя. Так они нам говорят.
– Это все правда. Более или менее, – согласилась Лианна.
Брюкс покачал головой:
– Они управляют торнадо, Ли, как ты не понимаешь? Превращают людей в марионеток, моргнув глазом и взмахнув рукой. Им принадлежит половина патентов на Земле. Двухпалатники настолько же беспомощны, как тираннозавр в детском саду. Почему они уже не управляют нами?
– Ты сейчас похож на шимпанзе, который спрашивает, почему безволосые обезьяны, если они такие умные, не кидаются калом больше, чем другие.
Дэн старался не улыбаться, но не выдержал:
– Это не ответ.
– Вполне себе ответ. Сейчас каждый вопит о роевом разуме и синестезии, будто это сверхспособности.
– После прошлой ночи ты хочешь сказать, что тут ничего такого нет?
– Все намного глубже. Дело в восприятии. Мы… обделенные, понимаешь? Не видим реальности в принципе. Смотрим на модель, карикатуру, которую мозг мастерит из волн и болевых точек. Мы щуримся, разбираем накаляканные вручную записи, читаем что-то вроде «два квартала на восток, повернуть налево у моста» и думаем, что, рассматривая эти тупые почеркушки, видим Вселенную, проносящуюся за лобовым стеклом. – Лианна посмотрела через плечо на здание позади нее.
Брюкс нахмурился:
– Ты считаешь, что Двухпалатники способны видеть по ту сторону стекла?
– Не знаю. Возможно.
– Тогда у меня для тебя плохие новости. Мы попрощались с реальностью в тот момент, когда прогнали сенсорные сигналы через нервную систему. Хочешь ощутить Вселенную напрямую, без моделей и почеркушек? Стань простейшим!
В нарастающей тьме ее улыбка казалась ослепительно-яркой:
– А разве это так не похоже на них? Построить коллективный разум, настолько сложный, что может посрамить сотни гениев исходников, а потом использовать его, чтобы думать как инфузория.
– Я не совсем это имел в виду.
Солнце, подмигнув на прощание, скрылось за горизонтом.
– Я не знаю, как они это делают, – признала Лианна. – Но если то, что они видят, хотя бы на долю ближе к реальности… Именно это я и называю трансцендентностью. Не способность управлять торнадо, а возможность видеть чуть больше того, что есть там, а не здесь, – она постучала пальцем по виску.
Лианна встала и потянулась как кошка. Брюкс тоже поднялся, смахнув песок с одежды.
– Трансцендентность недостижима. Для наших мозгов, разумеется.
Женщина пожала плечами:
– Надо изменить мозг.
– Тогда он перестанет быть твоим. Это будет что-то другое. Ты сама – тоже.
– В этом и смысл, разве нет? Трансцендентность подразумевает трансформацию.
Брюкс покачал головой, неубежденный:
– По мне, это больше похоже на самоубийство.

Он почувствовал, как задвигались его глаза под закрытыми веками, вступил на бритвенно-тонкую грань между сновидением и пробуждением: сознания хватало, чтобы увидеть занавес, но не человека за ним.
Осознанные сны – трюк не из легких.
Брюкс сел на койке, призрачные ноги все еще не вышли из телесных, и те напоминали брюшко наполовину полинявшего насекомого. Огляделся – убранство комнаты показалось бы спартанским любому, кто не провел последние два месяца, ночуя в пустыне. Приподнятая койка длиной в пару метров, погруженная в мягкий и более мясистый вариант обычного синтетика на полу. Ниша в стене, медицинский шкафчик с матовым стеклом на дверцах. Еще один пьедестал с купелью для омовений: на этом сбоку висело полотенце на кронштейне. В эту каморку Лаккетт отправил Брюкса на ночь, и она мало чем отличалась от того, как выглядела наяву.
Дэн научился запускать сны с платформы, укорененной в реальности. Так было проще возвращаться.
Он напряг височно-теменную мышцу и взлетел сквозь потолок из отполированного гранита (материал домыслил сам – забыл посмотреть, из чего сделали потолок в реальности). Монастырь раскинулся вокруг, а затем остался внизу: сморщился от крепости в натуральную величину до настольной модели, стоящей на растрескавшейся серой, будто лунной поверхности. Наверху костяной бледностью сиял полумесяц Луны, и повсюду во мраке ледяными кристаллами холодно мерцали миллионы звезд.
Брюкс полетел на север.
Магия была минималистической: никаких радужных мостов, говорящих облаков и эскадронов воздушных судов, управляемых тираннозаврами. Дэн давно научился не проверять на легковерие ментальные процессы, благодаря которым он здесь оказывался, и не напрягать критиков, живших в его голове еще до того, как сновидения стали осознанными. Какой-то внутренний скептик вечно хмурился при мысли о рассекающих космос велосипедах, и в результате спящий восьмилетний Дэнни застревал посреди звезд. Какой-то зануда в переднем мозге постоянно фыркал от головокружительного ощущения полета, и Брюкс путался в высоковольтных проводах или просто приходил в сознание, вылетал из сна в три утра из-за собственной недоверчивости. Даже в грезах мозг предавал его с тех пор, как у Брюкса появились первые волосы в промежности. Став взрослым, он не видел пользы в снах, пока его ограниченные образовательные способности исходника окончательно не забили часы бодрствования. Тогда пришлось выучить новые техники сновидений, чтобы новое и улучшенное поколение ученых не сожрало его живьем.
По крайней мере теперь он мог летать без всяких мыслей и самодиверсий. Дэн научился этому трюку за годы практики с помощью стимулирующего «железа», управлявшего его грезами, когда наступала стадия быстрого сна, и упражнений, благодаря которым он смог отбросить механические костыли и проделывать все исключительно в собственной голове. Например, долететь до орбиты и дальше, а потом вернуться (при желании). Или долететь до самых Небес. Именно туда Брюкс направлялся сейчас. Впереди кружило северное сияние – сине-зеленый занавес, мерцавший над целью путешествия, как Вифлеемская звезда голографической эпохи.
Но никаких говорящих облаков! Дэн знал свои границы.
Теперь он призраком миновал укрепления Небес и спустился на их глубокие уровни. Ро, как обычно, томилась одна в своей камере, по-прежнему в бумажном халате и тапочках, как и в Отделе отправления, когда они сказали друг другу, что это не прощание. Кольцо вокруг левой лодыжки и с десяток звеньев ржавой цепи приковали ее к стене. Волосы свисали на печальное лицо темным занавесом.
Правда, когда Брюкс спустился сквозь потолок, она явно обрадовалась.
Он приземлился на каменный пол рядом:
– Прости, я должен был прийти раньше, но…
Дэн замолчал. Нет смысла тратить драгоценный быстрый сон на извинения. Он изменил сценарий и начал заново:
– Ты не поверишь, что со мной произошло!
– Расскажи.
– Я попал на поле боя. Можно сказать, на войну. Теперь я за линией противника, застрял там с кучкой… Серьезно, ты мне не поверишь!
– С монахами, зомби, – сказала она. – И вампиром.
Разумеется, Ро все знала.
– Не понимаю, как мне вообще удалось оказаться здесь. По идее, из-за такого бардака я должен быть весь на нервах – не прилечь, не присесть…
– Ты не спал уже двадцать четыре часа, – она положила свою ладонь на его. – Скоро рухнешь.
– А эти люди нет, – проворчал Брюкс. – Думаю, они вообще не спят, по крайней мере все сразу. Разные части их мозга дежурят по очереди или вроде того. Как стая дельфинов.
– Ты – не дельфин и не карьерист с апгрейдами. Ты натуральный. Именно такой, как мне нравится. И знаешь что?
– Что?
– Они тебя не обгонят. Ты с ними не справишься. Как всегда.
«Не всегда», – подумал Брюкс.
– Ты должна вернуться, – неожиданно ляпнул он. Где-то далеко его пальцы на ногах и руках слегка задрожали.
Ро покачала головой:
– Это мы уже обсудили.
– Никто не говорит, что тебе нужно вернуться на работу. Есть миллион других вариантов.
– А здесь их миллиард.
Дэн посмотрел на цепь. Он не сознательно сковал эти звенья – просто увидел ее уже такой. Мог изменить положение Ро одним усилием воли, как и все в этом мире, но рисковать не хотел.
Брюкс научился не накалять обстановку.
– Тебе не может здесь нравиться, – тихо сказал он.
Она засмеялась:
– Почему? Не я же надела эту штуку.
– Но… – В висках запульсировала боль. Дэн приказал ей остановиться.
– Дэн, – нежно протянула Ро. – Ты можешь жить там, а я нет.
Дрожь усилилась до невозможности. Лицо Ро пошло волнами и растворилось во тьме. Брюкс больше не мог удерживать ее в целости. Этот осторожный консерватизм, аккуратно смоделированные окружающие пространства, рабски следующие законам физики, – все они создавались против внутреннего критикана, а не против непрошеных ощущений, пробившихся извне. Головных болей. Покалываний. Они отвлекали от фантазий: неожиданно весь мир вокруг развалился на куски.
– Возвращайся, – сквозь усилившиеся помехи донесся голос жены. – Я буду ждать…
И исчез прежде, чем Брюкс успел ответить. Он попытался соорудить что-то впечатляющее: схлопывание Небес; огненный взрыв, направленный внутрь, к жадной сингулярности, расположенной в глубине Канадского Щита. Однако слишком быстро поднимался к свету.
Иногда Брюкс издевался над собственной нехваткой воображения, проклинал неспособность скинуть оковы и просто видеть сны, как остальные, во всем их блистательном галлюциногенном самозабвении. Даже сейчас ему время от времени приходилось напоминать себе, что это не слабость, а наоборот – сила.
Даже во сне Дэниэл Брюкс ничего не принимал на веру.

Для себя каждый бессмертен; человек, может, и знает, что умрет, но никогда не сможет понять, что уже мертв.
Сэмюэл Батлер

Солнечные лучи вонзились в глаза, проникнув сквозь прорези в жалюзи. Во рту у Брюкса пересохло, в голове стучало, а в пальцах будто бежал ток. «Руки отлежал», – подумал он и попытался представить, как это умудрился, перекинув ноги через край кровати.
Стоило подошвам коснуться пола, как их пронзили те же иголки.
«Прекрасно».
Брюкс нашел дорогу в туалет, который Лаккетт показал ему прошлой ночью, и опорожнил мочевой пузырь, чувствуя покалывание в каждой конечности. Правда, к тому времени, как он смыл воду, ощущения ослабли. Слегка пошатываясь, Дэн вышел из кельи и отправился искать другие живые тела.
За стеной что-то с грохотом упало. Брюкс на секунду остановился, а потом его внимание привлекла открытая дверь дальше по коридору. Там дергалось и задыхалось, словно под ударами тока, обнаженное пятнистое существо.
Дэн замер, его почти парализовало от шока. Спустя какое-то время он задвигался вновь, позабыв о собственных мелких неудобствах, когда понял, что видит. Это был пугало Масасо: спина выгнута, зубы оскалены, плоть натянулась на скулах так туго, что, казалось, лицо сейчас порвется прямо посередине. Брюкс подбежал к японцу, но вдруг остановился.
Каждый мускул Масасо свела судорога. Дело было в каком-то двигательном расстройстве. Причина крылась в нейрологии.
Булавки в конечностях сразу вернулись и принялись колоть с новой силой. Все еще не веря, Брюкс посмотрел на собственные пальцы. Как он не старался, остановить их дрожь не смог.
Когда раздались крики, он их едва расслышал.

Что бы это ни было, оно убивало тихо. По большей части.
Не потому, что было безболезненным. Жертвы, шатаясь, выбирались из укрытий и бились на полу; их искаженные лица напоминали агонизирующие дьявольские маски. Они не спадали даже с мертвых: по-прежнему выступали вены, алые глаза покрывали брызги точечных эмболий, и каждое лицо застыло в окаменевшей гримасе. Ни стона, ни слова – ни от кого. Брюкс ничего не мог сделать, кроме как переступить через тела. Он шел на одинокий голос, кричавший где-то впереди, и не чувствовал ничего, кроме электрического напряжения, растущего в пальцах рук и ног; не мог думать ни о чем, кроме: «Это во мне, во мне. Оно во мне…»
Твари, шагавшие идеальным строем, появились из-за угла прямо перед ним: четыре человеческих тела двигались синхронно и были живее тех, кто лежал на полу, но внутри оставались такими же мертвыми. Валери шла посередине. Четыре пары мельтешащих глаз на мгновение зафиксировались на Брюксе, а потом возобновили свой лихорадочный всенаправленный танец. Вампирша в его сторону даже не взглянула. Она двигалась как взведенная пружина, словно все ее суставы были слегка смещены. У одного зомби не было ног: углеродные протезы еле слышно пищали при контакте с полом. Кроме этих признаков трения, Брюкс даже звука их шагов не слышал. Он инстинктивно распластался по стене, молясь каким-то плейстоценовым богам, чтобы те даровали ему невидимость. Или, по крайней мере, незначительность. Валери прошла совсем рядом, смотря строго по прямой.
Брюкс крепко зажмурился. Тихие крики наполнили тьму. Он даже почувствовал нечто сродни гордости, что сам не издал ни звука. А когда открыл глаза, чудовище исчезло.
Вопли стали более слабыми и не такими пронзительными: словно у какого-то ужасающего прожектора на маяке, зовущего сквозь туман войны, садились батарейки. Только это была не война, а бойня, в ходе которой одно племя гигантов вырезало другое, а любому ископаемому исходнику, имевшему глупость попасться под ноги, даже горло из милости не перерезали бы.
«Добро пожаловать на перемирие».
Брюкс пошел на звук. Он сильно сомневался, что сможет помочь, хотя оставался вариант эвтаназии. Однако если оно кричало, то, возможно, еще могло говорить. И рассказать… хоть что-то…
В некотором роде оно уже говорило. Например, Брюкс понял, что перед местной напастью равны далеко не все. Похоже, Двухпалатники повалились буквально за несколько минут – их схватили за горло и превратили в мучающийся камень прежде, чем они успели закричать. Правда, не все. На вампиршу и ее миньонов зараза не действовала. Еще на крикуна и на Дэна.
Пока.
Но он, несомненно, был заражен. Что-то уже работало над периферийной проводкой, замыкало управление мелкой моторикой и пробиралось дальше, по главным кабелям. Может, у крикуна все началось раньше, и он – это Брюкс минут через десять? Может, он тут, за этой дверью?
Дэн распахнул ее.
Внутри оказалась келья, ничем не отличавшаяся от той, где спал Брюкс, но на полу, скользком от мочи, корчился Лаккетт, словно налим на крючке. Его ряса превратилась в мокрую тряпку от пота, который потоками тек с лица и конечностей послушника; от промежности расходились темные пятна.
На крючок он попался не ртом. Тот шел из порта на шее, трясущимся волокном, уходил в розетку, расположенную на стене, чуть выше пола. Лаккетт бился в конвульсиях. Он ударился головой о край перевернутого стула. От сотрясения вроде немного пришел в себя: перестал кричать, взгляд прояснился и что-то, похожее на сознание, мелькнуло под толстым слоем тупой животной боли.
– Брюкс, – застонал Лаккетт. – Брюкс, возьми… О, черт, как больно…
Дэн встал на колени и положил руку на плечо мужчины:
– Я…
От прикосновения послушник резко дернулся и снова заорал:
– Больно! Как же, сука, больно!
Он судорожно махнул рукой: судя по всему, жест был намеренным – указанием, пробившимся сквозь рев помех от миллиона закоротивших двигательных нервов. Брюкс подчинился и подошел к небольшому шкафчику со стеклянными дверцами, установленному прямо в стене. Ромбики лечебной керамики аккуратными рядами стояли за дверцей: СЧАСТЬЕ, ОРГАЗМ, УГНЕТАТЕЛИ АППЕТИТА…
АНАЛЬГЕТИК.
Брюкс взял лекарство с полки, встал на колени рядом с Лаккеттом и схватил его за оптоволокно у затылка: запутался, принялся неуклюже шарить, когда пальцы не расслышали команду мозга. Послушник снова закричал, выгнулся от конвульсий, его спина походила на натянутый лук. По комнате поплыл запах кала. Брюкс наконец ухватился за рычаг и повернул. Гнездо со щелчком освободилось. Свет залил стены бурным потоком: сигналы с камер, графики кривых, пустыня, окрашенная кричащей мешаниной искусственных расцветок. Некий ручной оракул, лишившись прямого доступа в мозг Лаккетта, продолжил беседу уже в реальном мире.
Брюкс со щелчком вставил в паз болеутолитель. Послушник тут же обмяк; его пальцы по-прежнему дергались и тряслись, но тут действовало чистое электричество. Дэн решил, что Лаккетт потерял сознание, но тот неожиданно глубоко, полной грудью вздохнул и произнес:
– Так-то лучше.
Дэн взглянул на его дрожащие пальцы, потом на свои.
– Нет, это…
– Не моя юрисдикция, – закашлялся Лаккетт. – И не твоя. Благодари свою счастливую звезду.
– Но что это? Должно быть лекарство. – Он вспомнил: розетта монстров, и вампирша в самом ее центре двигается без затруднений по умирающему полю боя. – Валери…
Послушник покачал головой:
– Она на нашей стороне.
– Но она же…
– Не она, – он повернул голову, устремив взгляд на тактическую схему окружающей пустыни, обновлявшуюся в режиме реального времени: посреди мишени – монастырь, по периметру – затейливые иероглифы. – Они.
«Они весь день предпринимают необходимые действия».
– Что вы сделали? Что вы сделали, черт побери?
– Сделали? – Лаккетт опять закашлялся, ребром ладони отер кровь с губ. – Ты же был здесь, друг мой. Нас заметили. И теперь мы… можно сказать, пожинаем бурю.
– Они не стали бы просто… – «С другой стороны, почему нет?» – Они выдвинули ультиматум? Дали нам возможность сдаться или…
Лаккетт взглянул на него с равной смесью жалости и удивления.
Брюкс выругался про себя – выглядел полным идиотом. У него вчера целый день болела голова. Аэрозольная установка Мура! Никакой артиллерии, смертельные канистры не летели со свистом по пустыни. Эта штука дрейфовала вместе с ветром, никем не замеченная. Даже специально выведенные микробы не убивают сразу. Всегда есть инкубационный период, парочке спор-везунчиков нужно время, чтобы угнездиться в легких и породить достаточно большую армию, свалить человеческое тело. Даже магии экспоненциального роста требуется время для явления себя народу.
Враг…
«Люди вроде тебя», – говорила Лианна.
…запустил план в действие в тот самый момент, когда начал выстраивать оборонительный периметр. Даже если бы весь орден Двухпалатников вышел наружу с поднятыми руками, это уже ни черта не значило бы: оружие попало в их кровь, и белых флагов оно не видело.
– Как вы им позволили? – зашипел Брюкс. – Вы же вроде гораздо умнее нас, все из себя постсингулярные, вашу мать! Должны быть на десять шагов впереди любого плана, который мы, тупые троглодиты, можем изобрести. Как вы такое позволили?
– О нет, все идет согласно плану, – Лаккетт похлопал его по плечу спазматической ладонью, дрожавшей от короткого замыкания.
– Какому еще плану? – Брюкс еле сдержал истерический смех. – Мы все покойники…
– Даже Бог не может предвидеть все. Слишком много переменных, – Лаккетт снова закашлялся. – Но не стоит беспокоиться. Мы предусмотрели варианты, которые не могли предусмотреть…
Через открытую дверь – по коридору, сквозь узкие высокие окна и запертые ворота, стеклянные панели, выходившие в сад и пустыню, – донесся слабый свист. С доплер-сдвигом. Приглушенный стук какого-то удара поблизости.
– Зачистка пошла, – невозмутимо заметил Лаккетт. – Сейчас-то уже какой смысл скрываться?
Брюкс понурился, уткнувшись лбом в руки.
– Не беспокойся, старина. Еще не все кончено, по крайней мере, для тебя. Логово Джима ждет!
Дэн поднял глаза:
– Джим… но…
– Я тебе говорил, все идет по плану. – Спазмы волнами прошли по телу послушника. – Иди.
Потом Брюкс услышал еще один звук – глубокий, грохочущий, поглотивший и кашель изувеченных, и свистящий ор входящего паралича. Он почувствовал вибрацию огромных лопастей, раскручивавшихся глубоко под землей, и услышал глухое шипение пара, введенного в шахты. Растущий барабанный бой чудовища – стихии, рвущей собственные цепи.
– Это больше похоже на план, – пробормотал Брюкс.

Мур был в своем бункере, но разворачивающимся шоу не управлял. На смарткраске не мигали контрольные панели: никаких бегунков, шкал или кнопок. Все дисплеи работали в одну сторону. Где-то в другом месте Двухпалатники запускали двигатель, а Мур наблюдал, сидя в блиндаже.
При появлении Брюкса он обернулся:
– Они закрепились.
– Какая разница? Мы все равно порвем их в клочья.
Солдат повернулся к стене и покачал головой.
– В чем проблема? Они слишком далеко?
– Мы не сражаемся.
– Не сражаемся? Ты видел, что они с нами сделали?
– Видел.
– Там все мертвы или на пути к праотцам!
– Мы не мертвы.
– Это да, – нервы угрожающе пели в пальцах Брюкса. – И сколько мы протянем?
– Достаточно. Заразу подогнали специально под Двухпалатников. У нас времени гораздо больше. – Мур нахмурился. – Такую штуку в поле не сделаешь и за ночь не выведешь. Они давно это спланировали.
– Они даже предупредительный выстрел не сделали, суки! И не попытались вступить в переговоры.
– Они боятся.
– Это они боятся?
– Думают, что, предупредив нас заранее, попадут в невыгодное положение. Они не знают, на что мы способны.
– Может, пришло время показать им?
Мур развернулся и посмотрел Дэну прямо в глаза:
– Похоже, ты не знаком с философией Двухпалатников. Она, по большей части, ненасильственна.
– Пока ты, Лаккетт и ваши приятели обсуждаете философские тонкости всеобщего пацифизма, мы тут все без всякого насилия сыграем в ящик. – «Приятели». – А Лианна…
– С ней все в порядке.
– Никто из нас не в порядке. – Брюкс пошел к лестнице. Вдруг он успеет найти синтета, прежде чем обрушится потолок. Или обнаружит какой-нибудь чулан и спрячется.
Рука Мура сомкнулась на плече и развернула Дэна, словно тот был сделан из пробки.
– Мы не станем атаковать этих людей, – спокойно произнес солдат. – Мы не знаем, несут ли они за это ответственность.
– Ты только что сказал: они все спланировали, – прохрипел Брюкс. – Просто ждали повода. Ты сам видел, как они готовятся к наступлению. Насколько я знаю, ты слышал переговоры по рации и как эти уроды отдавали приказы. Сам все знаешь!
– Это неважно. Даже если бы мы сидели в их командном центре. Даже если бы разобрали их мозги по синапсам и проследили каждый нейрон, который привел к отмашке. Мы бы все равно не узнали наверняка.
– Да пошел ты! Не стану я под тебя прогибаться лишь потому, что ты решил попрыгать на старом аргументе про отсутствие свободной воли.
– Этих людей могли использовать без их ведома. Они вполне могут рабски подчиняться имплантированной программе действий и в то же время клясться, что принимали решения исключительно по собственному желанию. Мы не станем убивать марионеток.
– Мур, они – не зомби.
– Это совершенно другой вид.
– Они убивают нас!
– Тебе придется мне поверить. Или, – Мур склонил голову набок, явно насмехаясь, – мы можем оставить тебя здесь: обсудишь вопрос с ними лично.
– Оставить…
– Мы сматываемся. Зачем, по-твоему, Двухпалатники разогревают двигатель?

Кто-то закатил огромный футбольный мяч на огороженный луг. С десяток упавших монахов дергались с открытыми глазами и сведенными мускулами вокруг геодезической сферы примерно четырех метров в диаметре из сцепленных объемных пятиугольников. Многогранник размером с дверь свисал с ее поверхности оторванным ногтем.
Что-то вроде спасательной шлюпки. Двигателей не видно. По крайней мере на корпусе. А высоко над стенами ревела и вращалась воронка, как разгневанный реактивный мотор. Брюкс запрокинул голову, пытаясь разглядеть вершину торнадо, сглотнул и… посмотрел снова. Что-то прочертило дугу в небе над монастырем.
– Залезай, – Мур толкнул его под локоть. – Времени мало.
«Разумеется, они все знают. У них же спутники и микродроны. Они видят сквозь стены каждое наше действие, могут все на хрен разнести…»
– Ракета… – каркнул Брюкс.
Там, куда он ткнул пальцем, небо раскололось.
Инверсионный след остановился прямо в воздухе; траекторию ампутировали по реактивной струе, на конце которой расцвело новое солнце – ослепительная точка, маленькая и непостижимо яркая. Брюкс не до конца понял, что именно увидел в ту застланную вспышкой долю секунды. Огромная мерцающая дыра разверзлась в утреннем небе, и массивный кусок купола отслоился, будто Господь приоткрыл крышку своего террариума. Небо сморщилось: завитки перистых облаков рассыпались мириадами осколков; темно-синее бесконечное пространство сверкало острыми гранями фасет; половина неба сложилась безумным оригами. Дыра схлопнулась, оставив после себя другое небо, безмятежное и лишенное шрамов.
Громовой раскат расколол череп Брюкса, как нож для колки льда ледяную толщу. Под действием огромной силы Дэн оторвался от земли, бесконечную секунду висел в воздухе, а потом рухнул обратно на траву. Кто-то толкнул его сзади. Дэн повернулся: губы Мура двигались, но расслышать удалось лишь тоненький писк, заполнивший весь мир. За плечом полковника, над бастионами монастыря с неба падали обугленные кости какого-то огромного человечка из палок. Его пустая кожа обрывками летела вбок, густые потоки блесток всасывало скованное торнадо. Смерчевой двигатель, казалось, набрался сил после такой еды: стал толще, быстрее, темнее.
Невидимый корабль Валери. Брюкс совсем забыл о нем. Сто тысяч кубических метров высокого вакуума прямо на пути входящей ракеты разорвались при столкновении и засосали каскады пустынного воздуха в пустоту.
Мур толкнул Дэна к сфере. Тот неуверенно забрался в темноту – паутину, сплетенную невиданным чудовищным пауком. Внутри уже висело немало жертв – спутанных, еле различимых силуэтов. Все покачивались в коконах, сплетенных из широких и плоских волокон, хаотично растянутых по внутреннему пространству конструкции.
– Двигай, – проревел высокий голосок, прорвавшийся сквозь хор звенящих камертонов. Брюкс схватил удобно подвернувшуюся под руку паутину – так крепко, как позволяли искры в пальцах, – и втянул себя внутрь. Повернулся и чуть не отпрыгнул при виде одного из зомби Валери, висевшего в сетке вверх ногами, как запутавшаяся летучая мышь: его глаза по-прежнему дрожали. Дэн дернул рукой, но та прилипла, словно он был гекконом. С трудом освободился и полез дальше, прочь от этих лихорадочных глаз и безжизненного лица.
Еще одно, уже не такое мертвое, висело во мраке позади телохранителя. Брюкс, зрачки которого еще не расширились после утреннего солнца, не видел деталей. Но чувствовал, как тело наблюдает за ним, чувствовал хищную скрытую улыбку. Он не останавливался. Клейкие полосы обнимали его при каждом прикосновении и нежно отслаивались, стоило высвободиться.
– Выбирай любое свободное место, – сказал Мур, карабкаясь следом. Звон в ушах Брюкса начал затихать, словно его вбирало омерзительное чрево и помет из уродов и монстров. – Устраивайся подальше от стен: они мягкие, но поездка будет не из легких.
Люк встал на место последним элементом головоломки и заварил их внутри, отрезав скудный свет, пробивавшийся снаружи. Вокруг сразу стало тесно и душно, как в крохотном неподвижном пузыре на дне моря. Тьма дышала невидимыми ртами, тихим клаустрофобным хором, все звуки приглушал воздух, тяжелый как цемент.
Шепот вентиляции и вздохи пассажиров мешались друг с другом. Брюкс щекой чувствовал слабое дуновение несвежего ветерка, из обитых мягким материалом фасет стены лилось мутное красное сияние. Двухпалатники загораживали свет со всех сторон. Кто-то раскинулся орлом, кто-то съежился мячом, а чьи-то силуэты напоминали сухие крендельки, говорившие то ли о сверхчеловеческой гибкости, то ли о переломанных костях.
В корабле висели двенадцать монахов. Доисторическая психопатка со свитой безмозглых машин для убийства. Два человека-исходника. Все болтались в гигантской паутинной утробе и ждали, пока незримая армия не раздавит их, как жуков.
Все это – часть плана.
Брюкс пошевелился и выяснил, что, когда он перестал карабкаться, волокна уплотнились. Теперь получалось лишь извиваться подобно рыбе на крючке, поднять руку и почесать нос. Больше ничего.
Хоть глаза уже привыкли к длинным волнам света. Лицо наверху пришло в фокус, порадовав знакомыми чертами:
– Лианна? Лианна, ты…
Но здесь было лишь ее тело. Пальцы постукивали по виску с ритмом, выдающим человека, настроенного на отдаленную реальность.
– Все нормально, – раздался тихий голос Мура откуда-то поблизости. – Она говорит с нашей попуткой.
– И это все? Двадцать человек? – Дэн глотнул воздуха, который по-прежнему был на удивление спертым, несмотря на все старания местной системы жизнеобеспечения.
– Этого достаточно.
Брюкс едва мог перевести дыхание. Отсек шипел, вентиляция старалась изо всех сил, в лицо дуло, но воздух не мог наполнить легкие.
Дэн почувствовал, что назревает паника:
– Кажется… что-то не так с кондиционером.
– С воздухом все в порядке. Расслабься.
– Нет, он…
Что-то сильно ударило Брюкса в бок. Неожиданно верх оказался сбоку, а бок – внизу. Кровь прилила к голове. Великан встал ему на грудь. И так было душно, а стало еще хуже: смрад тухлых яиц заполнил пазухи точно цунами.
«Боже ты мой», – подумал Дэн. Худшего времени для пердежа не придумаешь. В иных обстоятельствах это было бы смешно, а сейчас он начал давиться, лишенный и без того скудных запасов кислорода.
– Поехали, – пробормотал Мур из-за спины. Снизу. Сверху.
Дэн находился будто во сне.
Паутина накренилась. Тела одновременно дернулись в одну сторону и маятниками качнулись обратно, провернувшись вокруг произвольного и неизвестного центра притяжения: ускорялись сразу в десяти направлениях. В голове Брюкса ревела Ниагара.
– Не могу… дышать…
– А ты и не должен. Смирись.
– Что…
– Изофлуран. Сульфид водорода.
Глаза заволокло вихрем статических помех. Двадцать тел, едва различимых в водовороте, как одно бросились к незаметной точке с дальней стороны отсека. Они стремились к ней с неизбежностью полета железных опилок к циклотрону: эластичные путы растянулись чуть ли не до разрыва.
«Вот и все, – мелькнуло в голове Брюкса, когда зрение отказало окончательно. – Вот и все… Последний сознательный опыт. Наслаждайся, пока можешь».

Паразит

Неотъемлемую греховность такого подхода наилучшим образом продемонстрировал так называемый Разум Мокши, созданный Восточным дхармическим союзом. Его попытки модернизировать собственную веру, приняв технологию, запрещенную (и совершенно справедливо) на Западе, привели к появлению роя, буквально уничтожающего души. 
Он погрузил миллионы людей в состояние, которое можно квалифицировать как глубокую кататонию. (Тот факт, что именно его все дхармические религии искали тысячелетиями, не делает их веру менее трагической.) 
В свою очередь, из-за безрассудного использования технологий межмозгового интерфейса для «связи» с разумом столь чуждых созданий, как кошки или осьминоги – практика, едва ли ограниченная Востоком, – множество людей получили невосполнимый психологический ущерб. 
С другой стороны, перед лицом вызовов современности мы можем поддаться искушению и отвернуться от мира во всей его полноте. Подобное отступление не только идет вразрез с библейским наставлением «научить все народы», но может привести к плачевным последствиям. Гиланд «Искупитель» – яркое подтверждение последнего тезиса. 
Прошел уже год с момента разрыва союза между южными и центральными баптистами, а последний контакт с какой-либо из сторон конфликта был установлен три месяца назад. 
(Мы не можем спуститься на гиланд – по любому транспорту, приближающемуся на расстояние двух километров к «Искупителю», открывают огонь, – но, судя по данным удаленного видеонаблюдения, уже с 28 марта на острове не фиксируется какой-либо человеческой активности. 
ООН полагает, что огонь ведется автоматически, и объявила «Искупитель» закрытой зоной, пока оборонительные системы не исчерпают боезапас.) 

Враг внутри: двухпалатная угроза институциональной религии в XXI веке
(внутренний доклад Папской академии наук Святейшему престолу, 2093)

Я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны.
Уильям Шекспир 

Он проснулся от криков и серого размытого света, толчка в бок и боли, разрядом пронзившей ногу словно электрическое копье. Он закричал, но голос потерялся в царившей вокруг какофонии, звуках растягивающегося металла – массивных костей из сплава, ломающихся в непривычных местах сгиба. С гравитацией творились чудеса. Он лежал на спине, но его тянуло вбок, ногами вперед сквозь прозрачный резиновый амнион, обволакивавший все тело. За пленкой маячили и перемещались какие-то смутные формы. Внизу чуть ли не на инфразвуке стонал мир, как раненый кит-горбач, по спирали уходящий на дно. Сирены вопили на повышенных тонах.
«Я в мешке для трупов, – запаниковал Брюкс. – Они думают, я умер.
Может, так и есть…»
В лодыжке поселилась мучительная боль. Дэн поднял руки, и слабые эластичные путы начали сопротивляться. Все вены и артерии оказались снаружи и цеплялись к коже. «Нет, не артерии. Миоэлектрические мускулы…»
Мир дернулся вниз и вбок. Уставший металл замолк: в отсутствие соперника сирены заблеяли еще громче. Что-то ткнулось в Брюкса сквозь мешок, прямо под коленом. Боль исчезла.
Размытая тень склонилась над ним.
– Спокойно, солдат. Я тебя вытащу.
Мур.
Мембрана разделилась открывшимся глазом. Полковник стоял прямо над ним, на тридцать градусов отклонившись от нормальной траектории в мире, стремительно катящемся вниз. Мирок, правда, был крошечный: цилиндрический пузырь пяти метров в диаметре и где-то наполовину меньше по высоте. Пол и стены накренились под безумным углом. По центру конструкции бежало нечто, напоминавшее проволочный спинной мозг. («Лестница», – с трудом понял Брюкс: в этом мире существовали чердак и подвал.) Башни из пластиковых кубов с метровыми гранями – белые, свинцовые и темно-прозрачные (смутные тени предметов напоминали внутренние органы) – маячили со всех сторон, будто вертикальные камни, прилепленные друг к другу. Парочка рассыпалась, и теперь их осколки неровной кучей лежали в нижней части помещения. Гравитация подталкивала Брюкса присоединиться к ним; если бы мешок не крепился к койке, он уже давно соскользнул бы.
Мур нажал на какие-то кнопки, которых Брюкс не видел, и сирены, к счастью, замолкли.
– Ты как, держишься? – спросил солдат.
– Я… – Дэн потряс головой, пытаясь прочистить мозги. – Что происходит?
– Ось, наверное, искривилась, – Мур протянул руку вниз и вбок и что-то отлепил от головы Брюкса (второй пленчатый скальп, утыканный сетью крошечных наростов). – В тебя попал отлетевший куб и сломал лодыжку. Мы все вылечим, нужно только выбраться отсюда.
На стенах виднелась трава – голубовато-зеленые полосы метровой ширины бежали от пола до потолка, перемежаясь трубами, решетками и вогнутыми панелями обслуживания, уродовавшими остальную переборку. («Разогнанный фикоцианин», – пришла откуда-то мысль.) Смарткраска светилась на любой поверхности, не отданной на откуп фотосинтезу. Койка свешивалась из выемки в стене, а рядом поблескивали работающие графики, докладывающие о состоянии объекта внутри.
– Мы на орбите, – понял Брюкс.
Мур кивнул.
– Они… в нас попали…
Полковник слабо улыбнулся:
– Кто конкретно?
– Нас атаковали…
– Это было давно. На Земле.
– Тогда… – Дэн сглотнул. В ушах раздался хлопок. Раньше он никогда не был в космосе, но обстановку узнал: осевой двухуровневый модуль, встречавшийся на всех мертвых спутниках от околоземной до геосинхронной орбиты. Чтобы сымитировать гравитацию, их раскручивали вокруг центральной оси. Но та обычно шла перпендикулярно палубе, а не…
Брюкс старался не паниковать:
– Что происходит?
– Метеоритный удар или дефект в структуре, – Мур пожал плечами. – А может, нас похитили пришельцы. Откуда мне знать? Когда нет надежных данных, возможно все.
– Ты не…
– Я сейчас так же слеп, как и ты, Брюкс. Нет ни КонСенсуса, ни внутренней связи. Линия получила повреждение, когда изогнулась ось. Я смогу выйти на связь, когда кто-нибудь усилит сигнал в верхнем узле, но подозреваю, у них там сейчас есть дела поважнее. – Полковник положил руку Брюксу на плечо. – Успокойся. Помощь уже в пути. Разве не чувствуешь?
– Я… – Брюкс засомневался, поднял одну, резиновую на ощупь руку. Отпустил: та упала вниз и вбок. Кажется, сейчас она весила чуть меньше, чем раньше.
– Они вырубили центрифугу, – подтвердил Мур. – Мы постепенно перестаем вращаться. Значит, остальная часть корабля более-менее в порядке.
У Брюкса опять затрещало в ушах:
– А мы – нет. Кажется, где-то утечка воздуха.
– Ты заметил.
– Мы не должны ее залатать?
– Сначала надо ее найти. Сделаем так: я буду двигать груз, а ты разбирать переборки.
– Но…
– Или мы можем спуститься вниз, надеть скафандры и убраться отсюда, – Мур разрезал кокон Дэна до конца и поддержал доктора за руку, пока тот садился. – Идти можешь?
Брюкс опустил ноги с койки, пытаясь не обращать внимания на еле заметное давление, растущее в мозгу. Он схватился за край кровати, чтобы не улететь вниз по косой палубе. Миоэлектрические татуировки покрывали обнаженное тело, напоминая убогий экзоскелет. Они шли вдоль костей рук и ног, раздваивались по пальцам – Дэн поднял правую ногу; левая бесчувственно свисала в районе лодыжки, напоминая комок глины, – и уходили на пятку, змеились по ступням. Любое движение вызывало резиновое сопротивление, а любой жест был упражнением на выносливость.
Изометрический миостимулятор. Такой иногда использовали на Небесах, чтобы «вознесшиеся» не превращались в дряблые эмбрионы. Иногда их применяли во время экспедиций в глубокий космос (те, правда, отправляли все реже), чтобы помочь в арьергардной битве с укорачивающимися сухожилиями и атрофией мускулов во время гибернации.
Мур помог Брюксу встать, подставив себя как костыль. Дэн неуверенно покачивался на здоровой ноге, ухватившись рукой за плечи полковника. Все было не так плохо, как казалось. Псевдогравитация тянула в неправильном направлении, но слабо и постепенно теряла силы.
– Что мы тут делаем? – Прыжок – шаг – опора. Мягкий багровый свет, пульсируя, вырывался из дыры в потолке, откуда выходила лестница, пятная полосами прилежащую переборку.
– Пробираемся в безопасную зону.
– Нет, я имею в виду… – Брюкс махнул свободной рукой на контейнеры, громоздившиеся со всех сторон. – Почему я в трюме?
– Трюм на корме. А это мы используем под избытки.
Ступеньки цвета сыромятной кожи были гладкими, как пластик: похоже, сделаны из эластичного полимера, который оставался упругим независимо от длины. Дэн схватился за перекладину, посмотрел на потолок и увидел источник кровавого сияния: герметично задраенный аварийный люк сверкал предупреждением для всех, кто решился бы пройти через него: «РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ».
– Я хочу сказать… – Брюкс заглянул в дыру, зиявшую в полу: там оказалось еще больше метакубов и каких-то мелких контейнеров, скрепленных воедино. – Почему я очнулся в подвале?
– Ты вообще не должен был проснуться: мы погрузили тебя в терапевтическую кому.
Дэн вспомнил, как с него снимали скальп, утыканный электродами.
– Тебе повезло, что я оказался поблизости, когда все пошло насмарку, – подытожил Мур.
– Хотите сказать, что вы запихали меня на склад вместе с…
Ось гравитации дернулась и сместилась вбок; внутреннее ухо Брюкса так и не разобралось, куда именно. Неожиданно лестница скользнула по диагонали, и он провалился сквозь пол (край люка больно впился в ребра). При земном притяжении огромные блоки сломали бы Дэну позвоночник, а здесь лишь согнули и отбросили человека обратно в пространство.
Мур поймал его на отскоке:
– Так тоже можно добраться до цели.
Брюкс забился в его руках и оттолкнул прочь:
– А ну убери руки! Отстань от меня, урод!
– Успокойся, сол…
– Я не солдат, скотина! – Дэн попытался встать в забитом помещении, но сломанная лодыжка провернулась под весом, будто привязанная резиновыми полосами. – Я паразитолог, спокойно сидел в чертовой пустыне и занимался своим делом. Я вообще не хотел лезть в ваши разборки, не хотел лететь на орбиту. И совершенно точно не хотел, чтобы меня складировали в подвале, точно коробку с рождественскими украшениями!
Мур подождал, пока Брюкс выдохнется:
– Ты закончил?
Тот по-прежнему ярился и сверкал глазами. Солдат принял его молчание за утвердительный ответ и сухо продолжил:
– Я извиняюсь за причиненные неудобства. Как только все успокоится, можем связаться с твоей женой. Скажешь ей, что задержишься на работе.
Брюкс закрыл глаза и сквозь зубы ответил:
– Я не говорил со своей женой несколько лет.
«С настоящей, по крайней мере».
– Да ну, – Мур притворился, что не уловил намек. – А почему нет?
– Она на Небесах.
Полковник хмыкнул и произнес более спокойно:
– Моя тоже.
Брюкс закатил глаза. В ушах опять затрещало.
– Мир тесен. Мы будем отсюда выбираться или подождем, пока кровь в жилах закипит?
– Пошли, – сказал Мур.
Наверху, в накренившемся пейзаже из грузовых кубов, по бокам овального воздушного шлюза виднелись альковы в человеческий рост – по два с каждой стороны. Там висели скафандры, похожие на освежеванные серебряные шкуры; на месте их удерживали грузоподъемные стропы. На сгибах локтей и в коленях ткань костюмов слегка вздымалась. Мур помог Брюксу пройти по наклоненной палубе и передал ему свободную стропу, чтобы держаться; отстегнул скафандр из левого алькова. Костюм сразу осел в руках солдата, уйдя вбок.
По щеке Брюкса пронеслось дуновение ветерка. Мур протянул ему костюм: вспоротый от промежности до шеи разрезанный экзоскелет, сброшенный предыдущим владельцем. Дэн встал под углом, слегка подпрыгивая на здоровой ноге, и позволил полковнику засунуть сломанную в штанину. Помогла низкая гравитация: сейчас Брюкс весил от силы килограммов десять и чувствовал себя куколкой-переростком, которая вдруг передумала и решила вернуться в кокон.
По тыльной стороне свободной руки поползли мурашки. Брюкс поднес ее к глазам и осмотрел кроваво-коричневую сетку эластичных волокон, раскинувшуюся на коже.
– Почему…
– Зачем она ушла на Небеса? – спросил Мур, сильно дернув Дэна за раненую ногу, чтобы вставить ступню в ботинок. Кусочки костей терлись друг о друга – большеберцовая пронесла вибрацию мимо нервного блока, установленного полковником, но больно не было. Однако Брюкс все равно скорчил гримасу.
– Э, что?
– Твоя жена. – С правой ногой пришлось повозиться, так как опереться на левую не удалось. Мур снова подставил себя вместо костыля. – Зачем она на Небесах?
– Странная формулировка вопроса, – заметил Дэн.
«Меня уже тошнит, все достало, – сказала она однажды, глядя в окно. – Они живые, Дэн. Разумные».
Мур пожал плечами:
– Все бегут от чего-то.
«Они же просто системы, – напомнил он ей. – Сконструированные системы».
«Мы тоже».
Брюкс не спорил: жена и так все знала. Никто из них не был сконструирован, если не считать естественный отбор неким дизайнером, и у обоих хватало мозгов не предаваться столь неряшливому образу мыслей. Рона не хотела спорить: время словесных турниров, воодушевлявших их многие годы, давно прошло. Сейчас ей хотелось одного – остаться наедине с собой.
– Она… ушла в отставку, – ответил Дэн, когда правая нога аккуратно скользнула в ботинок.
– Откуда?
Брюкс всегда уважал желания жены. Не тревожил, когда она, лоботомизировав свою последнюю жертву, подала запрос на увольнение. Он так хотел достучаться до нее, когда она стала смотреть на Небеса. Сделал бы что угодно, только бы удержать на своей стороне жизни, но тогда уже дело было не в том, чего хотел он сам. Поэтому Дэн не тревожил ее, даже когда она сдала собственный мозг в аренду, чтобы оплатить пребывание в коллективном сознательном, и ушла из внешнего мира во внутренний. Хоть ссылку оставила: он всегда мог поговорить с ней там, на дальнем берегу Стикса. Всегда выполнял ее обязательства, но знал, что сделать ничего сверх того не в состоянии. Поэтому, когда жена перестала убивать искусственные системы и стала одной из них, оставил ее.
– Она ликвидировала облака, – ответил наконец Брюкс.
Мур снова хмыкнул, а затем, помогая Дэну вдеть руки в рукава, заметил:
– Надеюсь, не слишком ревностно.
– Почему?
– Скажем так: не каждый распределенный ИИ независим, и не каждый независимый неконтролируем. – Полковник передал перчатки. – Мы это не афишируем, но порой лучшие убийцы облаков выбирают цели, которые мы не одобрили бы.
У Брюкса вдруг пересохло в горле, он с трудом сглотнул:
– Самое поганое, что она соглашалась с ними. С идиотами, ратующими за права ИскИнов, я имею в виду. И уволилась лишь потому, что устала убивать разумные создания, чья единственная вина заключалась в том, что… – Как она говорила? – они росли слишком быстро.
Костюм застегнулся, перчатки со щелчком встали на место. Сильный рывок за воротный шнур – и скафандр закорчился вокруг Дэна, натянулся, из вялого и дряблого став плотно облегающим за несколько неприятных секунд. Мур передал ему шлем:
– Установи его визором на три часа и поверни против часовой стрелки до щелчка. Визор не закрывай, пока я не скажу.
– Не шутишь? – У Брюкса начала кружиться голова. – Воздух довольно… разреженный.
– Еще уйма времени. – Полковник схватил со стены второй костюм. – Я не хочу, чтобы пострадал твой слух.
Он оттолкнулся от палубы, прижал колени к груди и обеими руками распахнул скафандр. Одним ловким движением вбил в него ноги до самой палубы и застегнулся до поясницы, покачнувшись.
– Значит, она не боялась ИскИнов, обладающих сознанием? – Мур вдел руки в рукава. – А умом?
– Ты о чем?
– Умных ИскИнов, – он со щелчком поставил шлем на место. – Их она боялась?
Брюкс глотнул масляного высокогорного воздуха и постарался сосредоточиться. Умных, значит… Тех, что преодолели порог минимальной сложности, за которым сети начинали просыпаться; тех, что миновали «границу разумности», после которой самосознание растворялось в обширных пределах разросшихся сетей, в задержках сигнала, низводивших симфонию до помех. Тех, что устремились вверх, туда, где ум продолжал расти, оставляя свое «я» позади.
– Об этих… она немного беспокоилась, – признал он, стараясь не обращать внимания на слабый гул в ушах.
– Мудрая женщина, – голос полковника стал странно высоким. Он наклонился, проверил клапаны и пазы в скафандре Брюкса с точной, механической эффективностью, кивнул.
– Ладно, закрывай визор, – скомандовал он и сам последовал своему приказу.
Громкое шипение поглотило тихое, благословенный поток свежего воздуха мягко омыл лицо Брюкса. Загадочная мозаика иконок и аббревиатур с мерцанием ожила на стекле.
Шлем Мура столкнулся с его, и голос полковника зажужжал в отдалении через самодельную связь:
– Интерфейс саккадный. Дерево связи наверху слева.
Там сразу замигала янтарная звезда: стук в дверь. Брюкс сфокусировал на ней взгляд и принял сигнал.
– Так-то лучше, – голос полковника раздался будто внутри шлема.
– Давай убираться отсюда, – предложил Брюкс.
Мур протянул вперед руку и позволил ей упасть.
– Еще рано. Подождем одну-две минуты.
Снаружи шлема воздух – или, скорее, его недостаток – каким-то образом затвердел. За скудной атмосферой и двумя слоями выпуклого хрусталя лицо Джима Мура казалось спокойным и загадочным.
– А что насчет твоей? – спросил Брюкс, помедлив.
– Кого моей?
– Жены. Она там… зачем?
– Да. Хелен, – полковник, казалось, нахмурился, но это прошло менее чем за секунду, и прежде, чем Дэн успел пожалеть о вопросе. – Она просто… устала, я так думаю. Или испугалась. – Мур на мгновение опустил глаза. – XXI век не для каждого.
– Когда она вознеслась?
– Почти четырнадцать лет назад.
– Огнепад. – От него многие люди сбежали на Небеса. Многие «вознесшиеся» даже вернулись обратно.
Но Мур покачал головой:
– Нет, до него. Буквально за несколько минут. Мы с ней попрощались, вышли наружу, и я взглянул на небо…
– Может, она что-то знала?
Полковник слабо улыбнулся и протянул вперед руку. Та медленно ушла в сторону, легкая, как перышко.
– Почти…
Ось гравитации опять дернулась. Кубы и коробки качались и дрожали от взаимного притяжения; свободные контейнеры отрывались от палубы и отлетали от стен в тяжеловесном балете. Брюкс и Мур, привязанные к стропам, плавали в пространстве как морские водоросли.
– Пора, – полковник повернул внутренний люк. Дэн подтянулся следом.
– Джим.
– Я здесь, – полковник потянул защелку на пружине, выступавшую из маленького диска на поясе. За ней развернулась яркая нить.
– Как ты сам здесь оказался? Когда все пошло насмарку?
– Патрулировал, – Джим закрепил пряжку на планке брюксовского экзоскелета. – Обходил периметр.
– Что?
– Ты все слышал.
Внутренний люк захлопнулся за ними.
Пока Мур разгерметизировал шлюз, Брюкс дернул за нить, невероятно тонкую и прочную. Поводок из сконструированной паутины.
– У тебя прямое включение в КонСенсус прямо в голове, – заметил Дэн. – Ты можешь увидеть любое место в сети, не вставая с туалета, и все равно обходишь периметр?
– Дважды в день. Уже тридцать лет. Будь благодарен за то, что я не бросил эту привычку. – Рукой в перчатке он сделал еле заметный жест в сторону внешнего люка. – Пойдем?
«Мур – настоящий ветеран.
Я жив благодаря тебе. Потерял сознание внутри торнадо и проснулся с раздробленной лодыжкой на космической станции, которой кто-то сломал хребет. Ты затащил меня в эту чертовщину, заставил болтать о жене, и я почти не заметил, как воздух вокруг исчез.
Спорим, ты никогда бы не сказал, насколько близко мы находились от смерти, да? Это не в твоем стиле. Ты был слишком занят, отвлекая меня, чтобы я окончательно не потерял голову от паники, пока ты меня спасаешь».
– Спасибо, – тихо произнес Брюкс, но даже если Мур, выстукивавший какое-то заклинание на интерфейсе переборки, услышал его, то вида не подал.
Внешний шлюз раскрылся зрачком. За ним ждала огромная и великая Вселенная.
И в этот момент масштаб благонамеренной лжи Джима Мура раскинулся перед ними во всей своей наготе.

– Добро пожаловать на «Терновый венец», – произнес Мур с другого конца Вселенной.
Солнце было слишком большим и ослепительным: Брюкс увидел это, когда открылся шлюз, за секунду до того, как поляризующий диск расцвел на смотровом щитке – четко по линии взгляда, срезав яркость. «Разумеется, – подумал Дэн, – атмосферы нет». На орбите все должно было быть ярче.
А потом он вывалился следом за Муром и принялся невесомо кружить у перекошенного центра тяжести; вокруг вращались звезды и какие-то огромные конструкции.
Земля исчезла.
Это была неправда – не могло быть правдой: Земля существовала где-то там, среди миллиарда ярких осколков, раздиравших небеса со всех сторон. Они напоминали немигающие пиксели с нулевыми измерениями, ни один и близко не подобрался к тому, чтобы обрести реальную форму.
Здесь некуда падать.
Дыхание скрежетом отдавалось в ушах, быстрое, как удары сердца.
– Ты же говорил, мы на орбите.
– Да, но не Земли.
Корабль – тот самый «Терновый венец» – раскинулся перед Брюксом, словно кости чудовища; корабль размером с целый город. Сломанная ось висела прямо впереди путаницей балок и труб, залитой мерцающим сиянием с острыми гранями: кусками фольги, кристаллами замерзшей жидкости, крохотными сюрикенами металла, которым было некуда лететь. В этой мозаике из света и тени двигались какие-то существа. На обломках копошились стальные пауки, заваривая пробоины раскаленными мандибулами и раскидывая паутины, чтобы сшить разрозненные куски. По металлическому пейзажу волнами расходились искрящиеся звезды.
Не погнутая и не скрученная. Сломанная и начисто оторванная. Брюкс в ужасе увидел тонкий серебряный кабель диаметром едва ли с человеческий палец: одинокое, чудом уцелевшее сухожилие выходило из ампутированного обрубка и через вакуум тянулось к массивному, похожему на бочку обитаемому отсеку с другой стороны. Если бы не эта хрупкая нить…
– Ты же обо всем знал? – Дэн тяжело дышал. – Все это время был в КонСенсусе…
Мур отцепился от поручня, не обращая внимания на миллиарды световых лет, раскинувшихся под ногами.
– Мой опыт говорит, что о таких ситуациях людям лучше рассказывать постепенно.
– Это вне моей компе… комп… – Язык распух во рту. Брюкс словно не мог перевести дыхание. Верха не было, низа тоже.
– У меня воздух…
Что-то ударило его в подошвы ботинок: невероятно, но низ вдруг встал на место. Мур оказался прямо перед Дэном, положил руки ему на плечи и крепко сжал:
– Все хорошо. Все нормально. Закрой глаза.
Брюкс крепко зажмурился.
– У тебя гипервентиляция, – раздался голос полковника из тьмы. – Костюм сейчас уменьшит содержание смеси, прежде чем возникнет риск обморока. Ты в полной безопасности.
Дэн едва не расхохотался и с трудом выдавил:
– Ты прямо как тот мальчик… только кричишь не «Волки!», а «Все в порядке».
– Похоже, тебе уже лучше, – заметил Мур.
Дэну действительно полегчало.
– Попробуй открыть глаза. Смотри на корабль, а не на звезды. Не торопись: освойся, сориентируйся.
Брюкс чуть приоткрыл глаза. Снаружи мгновенно хлынул вакуум. Голова закружилась.
«Смотри на корабль».
Хорошо, корабль.
Начнем с оси. Разрезанная, прижженная, одна из… шести (остальные, похоже, были не повреждены). Они расходились кругом от сферического модуля, напоминая скелет убогого велосипедного колеса: никакого обода, лишь жестяная банка на конце каждой спицы. Еще несколько минут назад эти отсеки вращались вокруг главного, как камни на нитях, а теперь лишь безжизненно парили на месте. Конструкция поменьше – массивная берцовая кость, пронзенная главным хребтом ровно посередине, – неподвижно висела перед Центральным узлом. (Скорее всего, маховик противовращения для нейтрализации закручивания.)
Все эти полые трубки были длиной, по меньшей мере, метров пятьдесят. Все сооружение напоминало безумное колесо обозрения, растянувшееся от края до края на сотни метров.
Однако по сравнению со стеной металла, возвышавшейся позади, оно больше напоминало хлипкую сборку из палочек и прутьев. Двигатель! Если смотреть точно по прямой, он походил на диск: целая равнина, поставленная набок; абстрактная топография жестких граней из хребтов, впадин и прямых углов. Но отсюда, с израненной границы, Брюкс видел всю массу, которая сгрудилась позади переднего края, и она больше походила не на диск, а на пробу грунта, изъятую с искусственной луны. Бороздчатые поверхности осадочных утесов, высеченных из металла; чудовищные шишковатые артерии, извивающиеся на корпусе, будто сшитом из лоскутов, несущие топливо или охладитель. Арка отдаленного сопла выступала над стальным горизонтом как серый рассвет.
Прямо по центру двигателя расположилась цилиндрическая башня. Наверное, грузовой трюм. Хребет «Венца» выходил из ее вершины, как побег из пня огромной секвойи. Вся эта структура – центральный модуль и секции вокруг него, маховик и полукруглый узел на носу, топорщившийся антеннами, – в тени двигателя не имела никакого значения. Несколько хрупких прутиков, где мясо могло дышать, сбившись в кучу. Блохи, вцепившиеся в спину плененного солнца.
– Эта штука огромная, – прошептал Брюкс Муру. Но того уже не было рядом: раскинув руки, он летел сквозь пропасть между висящим на волоске отсеком и обрезанной осью. Полковник променял его на армию пауков.
Что-то дернуло Дэна за поводок. Он обернулся, чувствуя, как холодный пот струйками змеится по спине, и увидел своего нового хозяина.
– Ты пойдешь со мной, – сказала Валери.

Она потащила Дэна сквозь пустоту, как наживку на крючке, – так быстро, что его спинной мозг не успел среагировать. Прежде чем он решил схватиться за скобу – а перед этим оглядеться и найти ее, – они уже летели сквозь облака иззубренных блесток. Брюкс, кувыркаясь, падал вниз. Мимо пронеслись сорванные опоры, и, на удивление, ни одна не задела его костюм.
Он падал в колодец. «Не в колодец, а в ось. Сломанную ось». Видел, как над головой уменьшается ее рваная пасть. Рухнул на самое дно, тяжело приземлившись на спину; эластичная инерция постаралась подбросить его, но в грудь словно врезался сваебой и пригвоздил к полу. На краю поля зрения пульсировал кроваво-красный огонек. Дэн в панике принялся глотать воздух и повернул голову.
Сваебой тянулся из плеча Валери. Другой рукой она колдовала над пультом, встроенным во внешнюю створку шлюза, на которую они только что приземлились. По ее краям с двухсекундным интервалом вспыхивал багровый свет.
– Мур… – прохрипел Брюкс.
– Тратит на тебя слишком много времени, Мясо. Сейчас помогает с ремонтом.
В центре переборки раскрылся люк. Валери одной рукой швырнула Дэна внутрь. С другой стороны его что-то поймало, как в бейсбольную перчатку: упругая мембрана, растянутая между обручами эластичных ребер. Эту прозрачную кожу тут же начал всасывать вакуум, получился прочный конус, застывший между укреплениями.
Валери загерметизировала отсек. Крохотная палатка мгновенно сдулась, и ее поверхность расслабилась, как только выровнялся уклон.
Пальцы на левой руке Брюкса покалывало: он лишь сейчас понял, насколько крепко их сжал. Теперь с трудом разогнул и с вялым удивлением обнаружил, что в ладони лежит кусочек шрапнели с закругленными краями. Металл оплавился и местами загустел будто свечной воск.
Наверное, Дэн машинально схватил осколок, пока летел.
Палатка распахнулась створками морской раковины. Она еще не успела полностью раскрыться, а Валери уже вытащила Брюкса и потянула за собой по озаренному бледным водянистым светом туннелю. По всей его длине в конвульсиях билась безголовая коричневая «змея», чьи «кольца» шлепали по переборкам от беспорядочных всплесков энергии: эластичный провод толщиной с запястье Брюкса и небольшими повторяющимися ободками. На переборке мелькали ступени лестницы, расположенные на очень большом для обычного человека расстоянии. Время от времени перед глазами молниеносно проносились желто-черные предупредительные полосы, но разобрать, от чего именно они предостерегали, возможности не было. Брюкс выгнул шею и посмотрел вперед. За несколько секунд Валери успела поднять визор. В тени шлема ее лицо казалось серым, одни плоскости и углы, кости и никакой плоти.
Ось уткнулась в купол с пазом, напоминавшим один из древних телескопов, брошенных гнить на вершинах гор и холмов, когда астрономия перебазировалась в космос. Большую часть прорези загораживала муфта с другой стороны, но Дэн и Валери пролетели в оставшийся проем и оказались в пространстве между двумя концентрическими сферами: серебристым внутренним ядром, похожим на огромную ртутную каплю диаметром в три метра, и внешним панцирем, тусклым и ничего не отражавшим.
Что-то вроде решетки делило помещение внутри на полушария, соединяя кору и сердцевину по экватору. Валери потащила Брюкса вдоль чаши кормового полушария, мимо кубистского пейзажа из грузовых модулей и зияющей пасти туннеля на южном полюсе («Хребет корабля», – понял Дэн; тени и опоры каркаса исчезали в этой глотке), мимо шарнирных механизмов других осей, венчиком расположившихся вдоль всей границы отсека. Сквозь решетку Дэн краем глаза заметил движение – пока Валери тащила его навстречу неизвестной судьбе, в другом полушарии работал персонал, – но в следующую секунду они нырнули в одну из длинных костей «Венца». Поэтому слабый звенящий голосок, который он вроде услышал сквозь загерметизированный шлем – «Охренеть, таракан-то проснулся!» – вполне мог быть плодом воображения.
Очередное долгое падение: на сей раз их тащили. В этой оси «змея» оказалось нетронутой: движущаяся лента, до предела натянутая между двумя барабанами с каждой стороны. Валери по-прежнему держала Брюкса за запястье своей железной рукой, ладонь другой сомкнула на одном из колец («Поручни, скобы», – сообразил Дэн), торчащем из внешней ленты конвейера. Внутренняя поверхность ленты катилась в метре или двух слева, направляясь обратно в главный узел. В обнадеживающей фантазии о неком параллельном мире Брюкс сумел освободиться, хватался за кольцо и улетал в другую сторону.
Еще одна конечная остановка – без шрапнели и обломков, только резкий поворот и выступ вокруг открытого люка, украшенного чем-то наподобие таблички:

ТЕХОБСЛУЖИВАНИЕ И РЕМОНТ

Они наконец добрались до цели. Брюкс был свободен и парил в помещении, похожем на то, из которого только что сбежал: переборки, панели, генноспроектированные полосы фотосинтетической растительности. Похожие на гробы выпуклые силуэты на переборке – койки, вроде той, что служила ему постелью и задвигалась в стену, когда ее не использовали. Опять вездесущие кубы, собранные в стеллажи, достаточно высокие, чтобы превратить большую часть помещения в извилистую нору. Весь спектр цветов и буйство иконок. Некоторые Брюкс даже узнал: энергоинструменты, запасы материалов для фабрикатора, стилизованный посох Асклепия, означавший медпрепараты. Другие вполне могли нарисовать инопланетяне.
– Лови.
Он повернулся, вздрогнул и поднял руки, едва успев поймать плывшую к нему коробку. Судя по размерам и форме, в ней могла уместиться большая пицца или даже три, положенные одна на другую. Под крышкой, в выплавленных углублениях лежали сказеры, адгезивы и пузыри с синтетической кровью. Что-то вроде ободранного до основания набора для первой помощи.
– Чини.
Валери каким-то образом уже разделась до комбинезона, пришпилив скафандр к стене, словно смятый комок алюминиевой фольги. Вампирша вытянула левую руку запястьем кверху и закатала рукав. Ее предплечье слегка изгибалось где-то посередине. Даже у вампиров в этом месте нет суставов…
– Что… как это…
– Корабль разваливается. Всякое бывает. – Губы растянулись в подобии улыбки: в стеклянном свете ее зубы казались почти прозрачными. – Чини.
– Но… у меня лодыжка…
Неожиданно они посмотрели прямо друг другу в глаза. Брюкс рефлекторно опустил голову: агнец в присутствии льва, никакого выхода, кроме поклонения, и никакой надежды, кроме молитвы.
– Два поврежденных элемента, – прошептала Валери. – Один необходим для успеха миссии, другой – балласт. Какой получает первоочередное внимание?
– Но я не…
– Ты – биолог.
– Да, но…
– Эксперт. По жизни.
– Д-да…
– Тогда чини.
Он попытался снова посмотреть ей в глаза, но не смог и обругал себя.
– Я – не врач…
– Кости есть кости. – Краем глаза он заметил, что вампирша склонила голову набок, словно взвешивая разные варианты. – Если не можешь сделать этого, какой от тебя толк?
– На борту должен быть больничный отсек, – заикаясь, ответил Брюкс. – Лазарет.
Вампирша взглянула на люк с надписью: «ТЕХОБСЛУЖИВАНИЕ И РЕМОНТ».
– Биолог, – в ее голосе сквозила усмешка, – и думает, что есть разница.
«Безумие какое-то, – подумал Дэн. – Может, проверка?»
Если так, тест он проваливал.
Брюкс задержал дыхание, прикусил язык и сосредоточился на ране: закрытый перелом, слава тебе господи. Кожа не разорвана, видимых гематом нет. Крупные кровеносные сосуды вроде не повреждены. Или повреждены? Разве вампиры… Точно, у них постоянно сужены сосуды: они держат всю кровь близко к сердцу. У этой твари может быть разрыв лучевой артерии, а она ничего не почувствует, пока не перейдет в охотничий режим…
«И тогда у жертвы появится шанс…»
Он отбросил прочь мысль, так как без всяких на то причин боялся, что вампирша увидит, о чем думает ее врач. Сосредоточился на переломе. Что делать: ничего не трогать или поставить кость на место? («Не трогать, – вспомнил он. – Минимум движения, снизить риск разрыва нервов и кровеносных сосудов».)
Брюкс вытянул ленту для накладывания шины, оторвал несколько кусков по тридцать сантиметров (достаточно длинных, чтобы зайти за запястье – так материал не скатается). Разложил их по руке Валери на одинаковом расстоянии друг от друга («Какая у нее холодная кожа!»), аккуратно вдавил в плоть («Не делай ей больно! Только не делай больно!»), пока клей не схватился и не поставил шины на место. Дэн отошел, а вампирша согнула руку и повернула ее, рассматривая художества биолога.
– Ты не выправил, – заметила она.
Он сглотнул:
– Нет, я думал… это временная…
Правой рукой Валери сломала собственное предплечье, как веточку. Две шины треснули со звуком приглушенных выстрелов, третья просто вырвалась из мяса, порвав кожу.
Плоть в ране оказалась бескровной, похожей на парафин.
Валери снова протянула сломанную руку:
– Давай заново.
«Твою мать! – подумал Брюкс. – Черт, черт, черт! Никакой это не тест, с подобной тварью проверок не бывает. Садистская игра кошки с мышкой…»
Валери ждала, терпеливая и пустая, всего в двух метрах от его яремной вены.
«Продолжай! Не давай ей повода».
Он снова взял руку вампирши в свои ладони. Прямо вцепился, чтобы те не дрожали. Она, кажется, даже не заметила. Перелом оказался хуже прежнего, сгиб острее: кость торчала из-под мускулов, а на коже появился крошечный узловатый холмик, на поверхности которого расцветал пурпурный синяк.
Брюкс так и не мог посмотреть Валери в глаза.
Он схватил вампиршу одной рукой за запястье, другой – за локоть и дернул. Казалось, он пытался растянуть сталь: кабели в руке были слишком жесткие и напряженные для обычной плоти. Новая попытка: Дэн рванул так сильно, как мог, даже захныкал в голос. Конечность слегка растянулась, сломанные кости громко заскрежетали, вставая на место, а когда он отпустил руку, шишковатая выпуклость исчезла.
«Пожалуйста, пусть этого хватит!»
Брюкс оставил сломанные шины и наложил новые куски клейкой ленты; нажал и немного подождал, пока те затвердеют.
– Лучше, – сказала Валери.
Он перевел дух.
Хруст. Треск.
– Снова!
– Да что с тобой такое? – Слова вырвались до того, как Дэн успел совладать с собой. Перепуганный, он замер: вампирша могла отреагировать как угодно.
Рана кровоточила. Кость явственно проступала под растянутой кожей, как занозистый топляк в мутной воде. Гематома росла на глазах, и кровавое пятно просачивалось сквозь воск. Но нет, уже не воск: бледность испарялась из плоти Валери. Кровь текла из нутра, заливая периферийные ткани. Вампирша… разогревалась.
«Сосуды расширяются. Она переключается в охотничий режим. Значит, не игра, и даже не оправдание, а повод».
– Я им займусь, – раздался голос позади.
Брюкс попытался обернуться, но бесстрастный взгляд Валери пришпилил его к месту, словно бабочку.
– Я серьезно, – бледная вспышка, бежевый комбинезон. Лианна вплыла внутрь и затормозила у стены. – Я тут все закончу. Твоим парням, кажется, необходимо руководство снаружи, на корпусе.
Глаза вампирши метнулись на сломанную руку, потом снова на Брюкса. Он моргнул, а она уже исчезла.
– Нужно вытащить тебя из скафандра, – сказала Лианна, откручивая его шлем.
Она постриглась: теперь дреды доходили лишь до челюсти.
Брюкс ссутулился и потряс головой:
– Ты можешь так просто с ней разговаривать?
– А что такого? Я просто… говорю. – Шлем покатился по отсеку. Все еще дрожа, Брюкс занялся молниями и застежками. – Ничего особенного.
– Нет, в смысле… – Он перевел дух. – Она разве тебя не пугает?
– Вроде нет. – Лианна взглянула на аптечку, плававшую сбоку. – Твою мать, она заставила тебя этим пользоваться?
– Эта тварь, двинутая на всю голову.
Синтет пожала плечами:
– По человеческим меркам, конечно. Но опять же… – Она постучала носком ноги по переборке, и из углубления в стене развернулась диагностическая койка. – Какой смысл было вытаскивать вампиров из плейстоцена, если бы их мозги работали как наши?
– Так ты не боишься?
Лианна задумалась на секунду:
– Раньше вроде боялась. В смысле, как жертва хищника, да? Безусловная реакция.
– Точно.
– Чайндам сказал, что беспокоиться не о чем.
Она жестом пригласила биолога лечь. Дэн подплыл ближе и позволил привязать себя к койке, ремни обхватили поясницу. На стене сразу расцвели параметры биотелеметрии.
– И ты ему поверила? Им. Этому. Какое местоимение подобрать для роя?
– Конечно, – Лианна провела пальцем по колонке биопоказателей и от чего-то поморщилась. – Ладно, давай посмотрим, что тут у нас.
Она осмотрела отсек («Надо как-нибудь вещички распаковать») и открыла серебряный ящик с медицинскими иконками. Порылась внутри, с полки инструментов взяла шинное ружье, переключила его в режим «ОСТЕО» и ткнула дулом в сломанную лодыжку:
– У тебя нервоблок стоит?
Дэн кивнул:
– Джим что-то мне вколол.
– Это хорошо. Иначе будет очень больно, – Лианна выстрелила. Дэн едва успел заметить черные волокна – тонкие, как филярии, – а они уже, лихорадочно молотя хвостиками, зарылись в плоть и исчезли.
– Когда блок пройдет, может чесаться, – Лианна оглядывала отсек в поисках других сокровищ. – Когда задеты маленькие косточки, сетка устанавливается не сразу… Ага, вот оно!
В этот раз куб оказался цвета слоновой кости – нет, прозрачный. Оттенок давал густой фиксирующий гель внутри. Когда женщина вскрыла крышку, тот дрожал будто желе.
Материала в одном ящике хватило бы, чтобы загипсовать десять человек с головы до ног. Пока синтет набирала пригоршню, Брюкс поглядел по сторонам и нашел еще штук шесть таких же сосудов.
Гель корчился в руках Лианны, разогреваясь от телесного тепла.
– Куда мы летим? – поинтересовался Дэн. – И сколько, по их ожиданиям, будет сломанных костей в месте нашей цели?
– А у них нет ожиданий. Они просто любят, когда все предусмотрено. – Лианна шлепнула вязкую массу на больную лодыжку. – Не двигайся, пока не схватится!
Гель чудовищной амебой заскользил вокруг лодыжки, образовав сплошную полосу, прополз пару сантиметров вверх по икре и вниз, на пятку, а потом замедлился и застыл в кислородной атмосфере.
– Вот, – Лианна закрыла куб, прежде чем масса внутри покрылась коркой. – Боюсь, придется поносить пару дней. Обычно мы снимаем повязку через восемь часов, но ты сражаешься с остатками вируса, и, если задрать метаболизм, зараза может спланировать свое триумфальное возвращение.
Лаккетт, кричащий в агонии… Газон, усеянный корчащимися телами… Болезнь столь беспощадная и быстрая, что тело застывает в трупном окоченении, пока жертва еще жива…
Брюкс закрыл глаза:
– Сколько?
– Чего?
– Мы многих оставили?
– Дэн, я не списывала бы этих парней со счетов. Знаю, как хреново все выглядит, но если я тут чему и научилось, так это пониманию, что перехитрить Двухпалатников невозможно. Они всегда на десять шагов впереди, и у них всегда есть планы внутри планов.
Брюкс подождал, пока голос в голове умолкнет. Затем спросил снова.
Поначалу она не ответила, но потом сказала:
– Сорок четыре.
– На десять шагов впереди, значит, – повторил он в своей личной тьме. – И ты в это веришь?
– Да, – торжественно ответила Лианна.
– Они ждали, что погибнут сорок четыре человека, спланировали их смерть. Хотели…
– Они НЕ хотели…
– Взяв эту… это чудовище с собой, они знали, что делают. У них, значит, все под контролем.
– Да, именно так, – в ее голосе не было даже намека на сомнение.
Брюкс вдохнул и выдохнул, задумался о слабом неожиданном запахе изо рта, о комке, что прямо сейчас начал расти в горле.
– У меня такое чувство, что вера доходит до тебя с трудом, – мягко произнес женский голос спустя несколько секунд. – Но иногда все происходит, так сказать, по воле Божьей.
Дэн открыл глаза. Лианна внимательно смотрела на него – добрая, милая и совершенно безумная.
– Пожалуйста, не говори так, – сказал Брюкс.
– Почему нет? – Казалось, она искренне удивлена.
– Потому что ты не можешь верить всерьез… Потому что все это – сказки, и ими слишком много…
– Это не сказки, Дэн. Я верю в творящую силу, которая существует за пределами физической реальности. Верю, что именно она дала жизнь всему живому. И ты не можешь винить ее за всю ужасную хренотень, которую творили, прикрываясь ее именем.
Слабое покалывание в пальцах. Поток слюны, поднимающийся из глубин глотки. Язык словно распух во рту.
– Ты не могла бы… Я хочу побыть один, если не возражаешь, – спокойно произнес Брюкс.
Лианна моргнула:
– Эмм… Да, наверное. Сетку можешь сбросить в любое время. Я принесла тебе свежий комбинезон, он лежит на щитке. КонСенсус подключен к краске: если что-то понадобится, постучи по стене три раза. Интерфейс довольно…
«Меня сейчас вырвет», – подумал он и с трудом выдавил:
– Пожалуйста. Просто уходи.
Снова закрыл глаза, стиснул зубы и, давясь, сглотнул подступившую тошноту, пока по звуку не понял, что Лианна ушла, и остались только голоса машин да рев в собственной голове.
Его не вырвало. Брюкс подтянул ноги к груди, обвил их руками и крепко сжал, пытаясь бороться с неожиданной неконтролируемой дрожью, охватившей все тело. Он не открывал глаз, не смотрел на новый мир и микрокосмическую тюрьму, в которой проснулся, – зараженный уродами и голодными хищниками маленький пузырек, что, вращаясь, с каждой секундой все больше удалялся от дома. Земля уже превратилась в воспоминание, затерянное и исчезающее в бесконечной пустоте. Тем не менее она была рядом, в его голове, – пустынным садом, усыпанным искореженными трупами, и от нее не было спасения.
Каждый мертвец имел лицо Лаккетта.

Мы начинаем изучать геологию после землетрясения.
Ральф Уолдо Эмерсон

В конце концов паника уменьшилась. И в конце концов ему пришлось вернуться.
Брюкс не знал точно, сколько времени прошло. Пока ему хватало тьмы за собственными веками, шипения вентиляторов и тихого писка медицинских мониторов. Где-то не слишком далеко завыло нечто, похожее на сирену, – пять раз, потом замолкло. Спустя секунду мир дернулся вправо, и Дэн почувствовал мягкое давление на ключицы, икры, пятки. Верх и низ вернулись.
Брюкс открыл глаза – вид не изменился.
Он сел и повернулся, позволил гравитации стянуть ноги с края койки (биометрия исчезла, стоило ему подняться). С трудом поборол головокружение, протянул перед собой руку и смотрел на нее, пока не унялась дрожь.
Экзоскелет экстатически вибрировал, пока Дэн отрывал его; полоски со щелчком возвращались к состоянию минимальной эластичности, как только получали свободу. С собой они забирали волосы и клетки кожи, оставив оголенные промежутки по всему телу.
Брюкс бросил экзоскелет на палубу – спутанный шар из резиновых волокон, дрожавший и дергавшийся, будто живой. Сам пробрался к маленькой уборной, выглядывавшей из-за холма полетного багажа, и совершил набег на пищевой фабрикатор, встроенный в переборку. Посасывая из груши электролитическую жидкость, Дэн отлепил чистую сложенную одежду от стены там, где ее оставила Лианна: комбинезон цвета зеленой листвы, заблаговременно созданный по его размерам бортовым принтером. Закачался, пока натягивал штанины. Но псевдогравитация была слабой и на ошибки закрывала глаза.
Подготовка подошла к концу: Брюкс оделся, выпрямился, внутренние батарейки начали впитывать заряд из питательных веществ в кишках. Дэн сложил койку обратно в альков; ее нижняя часть, покрытая смарткраской, слегка выступала из стены и еле заметно фосфоресцировала.
«Постучи три раза», – говорила Лианна.
От прикосновений КонСенсус расцвел убогим интерфейсом для ограниченно улучшенных: Системы, Связь, Библиотека. Сбоку в воображаемой пустоте парила небольшая трехмерная версия «Тернового венца». Все было готово пуститься в пляс под его пальцами, но Брюкс поверил надписи: «ДОСТУПЕН ГОЛОСОВОЙ ИНТЕРФЕЙС» и сказал:
– Схема корабля.
Анимация аккуратно перешла в центральную часть, ощетинившись пояснениями. Двигатели, реакторы и экранирование заняли чуть ли не три четверти экрана: тяговые дюзы, термоядерные реакторы, покрытые рябью торовидные контуры огромных радоблокирующих магнитных полей. Амортизаторы, антипротоновые уловители, массивные защитные плиты гидрата лития. Дэн видел описания такой техники, сформулированные максимально сжато для коротких периодов внимания, во всех научпоповских рассылках. Там это называлось «микроядерная реакция антиматерии». Ядерный импульсный двигатель турбоускорялся при помощи умеренного впрыска антипротонов. С приличным окном запуска «Терновый венец» мог добраться до Марса за пару недель.
– Курс? – громко спросил Брюкс.
НАВИГАЦИЯ НЕДОСТУПНА, ответил КонСенсус.
– Местоположение?
НАВИГАЦИЯ НЕДОСТУПНА.
– Пункт назначения?
НАВИГАЦИЯ НЕДОСТУПНА.
Хм…
Жилые зоны «Венца» располагались вдоль хребта длиной в сто пятьдесят метров; трубы из сплавов и атмосферы связывали разрозненные части общей структуры, напоминая гвоздь с нанизанными на него бусинами. Центральный узел, через который Валери протащила Брюкса, находился примерно в двух третях пути от двигателя до носа корабля. Оси колеса уже пришли в движение, вращаясь величественным противовесом по отношению к маховику, расположенному чуть далее. (Брюкс заметил, что в узле проворачивалось только нижнее полушарие, а другое – КОМАНДНЫЙ ЦЕНТР, будто современный корабль нуждался в такой старомодной вещи, как капитанский мостик, – согласно КонСенсусу, похоже, намертво крепилось к хребту.)
– Фокус на жилые зоны.
«Венец» перегруппировался изнутри, аккуратно вырезал экраны и двигатели, оставив лишь ярко освещенные пустоты в передней части. Пояснительные созвездия мерцали в новых пространствах, как светлячки в светящихся кишках. Сборище серых иконок сияло вниз у, в ТРЮМЕ (теперь, без основания, тот казался огромным): ХОДОРОВСКА К.; ЭУЛАЛИЯ С.; ОФОЭГБУ К. И еще восемь или девять человек. МУР Д. – зеленый – светился в отсеке с надписью КОМНАТА ОТДЫХА. ЛАТТЕРОДТ Л. находилась рядом с СЕНГУПТА Р. в Центральном узле. Отсек с БРЮКС Д. был помечен как МЕДПОДДЕРЖКА – несмотря на надпись, красовавшуюся над люком. КАМБУЗ занимал отсек рядом, если идти по часовой стрелке, ЛАБОРАТОРИЯ – против часовой, а СКЛАД/ БАЛЛАСТ, где Брюкса бесцеремонно вырвали из сна, балансировал за границами колеса. Судя по всему, его снова прикрепили к кораблю, но желтые неоновые знаки отмечали периферийные повреждения там, где ось еще ремонтировали.
Последний отсек остался без пояснения, но там сияли шесть звезд: пять серых и одна зеленая. Идентификатор был только у последней, но даже он не следовал обычному формату. КонСенсус отразил лишь одно слово: «ВАЛЕРИ».
В пятидесяти метрах впереди – за Центральным узлом и чем-то вроде чердака, забитого трубами, проводами и шлюзами, далеко за главной сенсорной матрицей, на самом носу корабля – КонСенсус вывел установку в виде полусферы и назвал ее «ПАРАСОЛЬ». Похоже, сейчас она пребывала в свернутом положении, но прозрачный оверлей показывал ее форму в рабочем режиме: огромный приплюснутый конус, настолько широкий, что за ним легко мог спрятаться целый корабль. Брюкс понятия не имел, что это такое. Может, отражатель звездной пыли? Теплоизлучатель? Волшебный плащ-невидимка Двухпалатников?
– Центральный список, – «Венец» на стене сложился и встал в строй с другими иконками.
Быстронет! Дэн открыл его, как рождественский подарок. Доступа к закладкам не было, но даже стандартные заголовки ноосферы сейчас казались глотком воды в пустыне: АНАРЕС ОТДЕЛЯЕТСЯ, ЭВЗ УБИВАЕТ «ВЕНТЕР», ПРЕЗИДЕНТ ПАКИСТАНА – ЗОМБИ…
Кэш, разумеется. Выдохшиеся и устаревшие фрагменты, достаточно скромные по размерам, чтобы уместиться в памяти «Венца» – если кто-то не нарушил протоколы о полном молчании в космосе, введенные со времени Огнепада, или не отправляет узким лучом апдейты прямо на корабль. Все возможно. Но, скорее всего, кэш. А значит, надо отсортировать информацию по дате, и…
Двадцать восемь дней. Если предположить, что они забили память уже на пороге, Брюкса складировали в подвале целый месяц. Он тихо хмыкнул, покачал головой и вяло удивился отсутствию собственного изумления. «Я начинаю привыкать к откровениям».
И все-таки засохший рацион лучше, чем никакого. И Дэну вроде никуда не нужно было торопиться.
Никто не поразился разоблачению президента Пакистана: людям показывали его аватар, а оригинал год назад умер от вирусной зомбификации. Разумеется, это было заказное убийство, но ответственность за него пока никто на себя не взял. «Вентер Биоморфикс» – последняя старинная корпорация – наконец проиграла битву энтропии и сошла с арены. Парочка инсайдеров тыкали пальцем в сельскохозяйственный коллапс Китая (страна до сих пор катилась под уклон, хотя со дня краха искусственных опылителей от «Вентер» прошло три года), а финансовые умники винили разрушающую руку экономики выжженной земли. Нечто под названием «джиттербаг» – разновидность военного вируса, поражающего зеркальные нейроны и взламывающего проводку двигательных контуров, – начало циркулировать в Латинской Америке. И где-то далеко над пятой точкой Лагранжа («Рядом с ней, – поправил себя Брюкс, – или где-то позади») колония Анаррес обзавелась старенькими ракетными двигателями с электромагнитными плазменными ускорителями и теперь готовилась подняться на новые высоты.
КонСенсус зазвенел.
– Тараканам в Центроузел, – рявкнула вслед стена. Голос был женский и странно знакомый: почему, Брюкс не мог сказать. Он вернулся к кэшу и стал искать ссылки на беспорядки в Орегонской пустыне.
Ничего… Ни одного упоминания о таинственной ночной стычке в Прайнвилльском заповеднике: никаких нападений зомби на религиозные сооружения, контратакующих торнадо, рабски покорных человеческим приказам, что в принципе невозможно. И никаких сообщений о вооруженных силах, окопавшихся у культистского монастыря на пустынной равнине.
Странно…
Может, их финальное поспешное бегство с арены на тот момент еще не попало в новости? Брюкс тогда валялся без сознания, но понимал, что у «Венца» могло и не быть времени, чтобы висеть на орбите и обновлять данные. И все-таки… Нападение Валери, перемирие, карантин – по меньшей мере, тридцать часов активности, раз в десять превышавшие любые показатели нормальности. Даже если в ту ночь за Прайнвиллем никто не наблюдал, кто-то должен был заметить неожиданную переброску войск с прежних заданий. Даже если Валери действительно настолько ослепила всех соглядатаев на орбите, исчезновение ее «карусели» из гаража не могло пройти незамеченным.
В мире было слишком много окон, и любой дом сделан из стекла. Уже многие годы ни одна организация – корпоративная, политическая или синтетическая – в одиночку не могла везде закрыть ставни.
Может, кто-то подчистил бортовую память? Тот же, кто закрыл от Дэна навигационную систему.
«Потому что здесь все вертится вокруг тебя. Каждый работает над тем, чтобы ты ничего не знал».
Брюкс поморщился.
– Тараканам пройти в Центральный узел. Думаешь у нас нет занятий поважнее чем наблюдать как ты себя за член дергаешь?
Брюкс заморгал и огляделся по сторонам:
– Что?
– Э-э-э… Она тебя имеет в виду, Дэн, – пояснила невидимая Лианна. – У нас что-то вроде совещания. Я подумала, ты захочешь быть в курсе дела.
– О, я…
«Тараканам?»
– …сейчас буду.
Лестница торчала посередине отсека, как распрямленная спираль ДНК. Брюкс наклонился над люком, из которого она появлялась, и, по-прежнему слегка дрожа, схватился за перекладины, посмотрел вниз. Там оказались ряды ящиков и расчлененные трубы. Он задрал голову: наверху мерцал бледно-голубой свет.
Путь лежал туда. Дэн тяжело вздохнул и полез.

Он выбрался на круглый выступ около люка, находившегося на самом дне оси. Напротив в вышину уходила еще одна лестница, напоминавшая упражнение по геометрической перспективе. В прошлый раз Брюкс не ошибся: перекладины на ней действительно находились в добром метре друг от друга, и при земной гравитации подняться было бы невозможно. Здесь же трюк оказался довольно легким.
Правда, это ничего не значило. Лестница была лишь запасным вариантом. Лента конвейера плавно двигалась в своей червоточине слева от Брюкса, проходила через невидимые колеса прямо под ногами и вновь поднималась в сторону Центрального узла. Стременапоручни проплывали мимо, расположенные с интервалом в два метра: продумано так, чтобы места хватало и ногам, и рукам. Вверх-вниз.
Вверх!
Даже автоматический подъем, казалось, длился световые годы, разворачивался бесконечной регрессией перекладин, колец и переборок, которые словно дышали, стоило Брюксу отвернуться. Пояс тащил его сквозь серию раздвижных сегментов; предупреждающие полосы отмечали места, где один переходил в другой, канал туннеля повышался на незначительную долю. Крохотные датчики, логарифмически расположенные по переборке, отмечали гравитацию – 0.3, 0.25, 0.2 – пока Дэн поднимался.
На полпути вернулась паника. Она даже предупредила его за несколько секунд: неожиданно бесформенная тревога разлилась по телу – волнение, которое цивилизованный неокортекс попытался выдать за обычный страх высоты. В следующий момент оно пустило метастазы и превратилось в леденящий ужас, Брюкс одеревенел: вдруг задышал со скоростью сердцебиения колибри, а пальцы сжал так, что те стали напоминать старые корни, обвившие камень.
Он ждал, парализованный, что сейчас откуда-то появится безымянная тварь и разорвет его на куски. Но ничто не появилось. Дэн с трудом вновь задвигался: голова, скрипя, поворачивалась, как заржавевший клапан то налево, то направо, глаза лихорадочно искали угрозу.
Ничего… Только межсегментные прокладки летели мимо да перекладины мелькали, не привлекая внимания. Что-то сверкнуло на краю поля зрения… Нет, там – ничего. Вообще ничего.
Секунды тянулись бесконечно, но в конце концов время возобновило привычное течение, а паника спустилась в глубины сознания. Брюкс посмотрел вниз – туда, откуда пришел. В желудке сразу стало неуютно, однако он не увидел ничего, что могло бы так его напугать.
Когда он добрался до вершины, «низ» исчез; сила Кориолиса, мягко толкнув Дэна вбок, сопротивлялась еще пару секунд. Брюкс появился на дне нижнего полушария, из одного из шести протуберанцев, кольцом окружавших южный полюс. Туннель, который он заметил прежде, теперь загерметизировали, по периметру поставили ограждение высотой по пояс, а вокруг его пасти сфинктером плотно сжался огромный фольговый люк. Радужка без зрачка. Его рыбье отражение превратило зеркальный шар напротив в слепое хромированное глазное яблоко.
Дэн повернулся лицом к решетке, рассекавшей узел напополам: к кольцам ртутного Сатурна, сомкнутым в крепком объятии. Сквозь вращающуюся сеть («Стационарную», – напомнил себе Брюкс: вращалось нижнее полушарие) мелькали обрывки движения: подошвы голых ног и желтая вспышка, рассыпавшаяся фрактальной мозаикой. Как-то так видят мир насекомые.
Сквозь решетку доносились тихие голоса. Желтые обрывки передвигались рыбным косяком:
– Поднимайся.
Голос Мура.
Наверх вели два пути – два круглых отверстия на противоположных концах зеркального шара. Один преграждала втянутая спиральная лестница, в сплющенном состоянии она напоминала черно-металлическую круговую диаграмму, порезанную на несимметричные куски: важнейший проход при работе двигателей, когда ускорение превращало «вперед» в «вверх». Сейчас он напоминал бесполезную садовую скульптуру, убранную с дороги.
Другой путь был открыт. Брюкс оттолкнулся от переборки и поплыл в воздухе, чувствуя, как его охватывает смесь веселья и легкого ужаса; забился, когда отверстие проплыло мимо и заставило его судорожно вцепиться в решетку. Ухватившись, он вскарабкался вбок и вылез словно краб из норы, повис в северном полушарии между зеркальной землей и небом из смарт-краски.
Мур стоял босой, погрузив пальцы ног в решетку, и не сводил глаз с такполосы, обернутой вокруг запястья. Миметические гравкресла уродовали северную часть зеркального шара, как гипсовые слепки, вдавленные в песочное тесто. Они выстроились по радиусу в зоне условного умеренного пояса, подголовники сходились в полюсе. Любой, лежа в этих креслах, смотрел бы прямо на северное полушарие Центрального узла: купол внутреннего неба и безликий слой смарткраски, за исключением одного пятна, где от решетки до люка сбоку от полюса тянулась еще одна ненужная лестница.
Женщина индийского происхождения, привязанная к зеркальному шару – лет тридцати максимум, скругленная черная челка, затылок обрит до самого темечка, – дернула головой, стоило Брюксу на нее посмотреть. Кажется, ее внимание привлекло что-то, лежавшее у правой ноги.
– Приперся наконец.
Она носила хромаформовую куртку поверх оранжевого комбинезона («Похоже, мы закодированы по цветам», – понял Брюкс): легко программируемая на тысячи разных оттенков, сейчас ткань имитировала кресло, в котором сидела индианка, от чего казалось, что от той остались лишь пара рук и парящая голова, привитые к призрачному телу.
Лианна парила над решеткой в дальней стороне отсека. Она улыбнулась, одновременно приветствуя и извиняясь.
– Дэн Брюкс, Ракши Сенгупта.
Он еще раз окинул взглядом купол:
– А Валери…
– К нам не присоединится, – сказала Лианна.
– Она лечит руку, – добавила Сенгупта.
«Слава тебе господи».
– Итак, – начал Мур, решив сразу перейти к делу, как только прибыл отставший. – Что это было?
Сенгупта закатила глаза:
– А чего думать-то? Они нам ось прожгли. Это была атака.
«Кто?» – хотел поинтересоваться Брюкс, но промолчал.
– Я надеялся на более детальную информацию, – холодно и невозмутимо ответил полковник.
Лианна сделала ему одолжение:
– По сути, на нас направили увеличительное стекло. Сфокусированный микроволновой импульс где-то в полгигаватта, судя по повреждениям.
– Откуда? – спросил Мур.
Латтеродт прикусила губу:
– Солнце. Северное полушарие.
– Это все?
– Даже у Двухпалатников есть границы, Джим. Это чистый ретроспективный анализ; дифференцированная термическая нагрузка на разные грани структуры, траектория оси. В общем, они просчитали, как части были выстроены в момент удара, и узнали направление по углу попадания.
– Мы сами могли бы все подсчитать, – проворчала Сенгупта.
– Кто? – не сдержался Брюкс. – Кто в нас выстрелил?
Никто не ответил. Сенгупта смотрела в его сторону с таким же интересом, с каким изучала бы кусок фекалий, соскобленный с ботинка.
– Это мы и пытаемся выяснить, – сказала Лианна, немного помолчав.
Мур поджал губы:
– Значит, рой этого не предвидел.
Она покачала головой, будто не желая признать их несовершенство вслух.
– Значит, траны постарались.
– Надеюсь иначе эта атака войдет во все учебники если выяснится что обыкновенный исходник застал наших монахов со спущенными штанами, – заметила Сенгупта.
Мур быстро взглянул в сторону кормы:
– В обычных обстоятельствах, разумеется. Но сейчас они функционируют, прямо скажем, не на сто процентов.
Серые иконки, складированные в трюме.
– Ммм, – Брюкс откашлялся. – А что они там делают?
– Выздоравливают, – ответила Латтеродт. – Вирус ударил по ним гораздо сильнее, чем по нам. Мы увеличили давление, чтобы ускорить восстановление, но на него уйдет еще много дней.
– Значит, уже после разлома, – задумчиво произнес Мур.
«Разлома?»
Лианна кивнула:
– Около цели нам нужно загрузиться примерно на неделю раньше. Там они хотят работать лично.
– Где «непосредственно»? – спросил Брюкс. – Какого разл…
Сенгупта оборвала его, утомленно свистнув сквозь сжатые зубы, и повернулась к Лианне:
– Ну вот… Разве я тебе не говорила?
– Если можешь хотя бы ненадолго воздержаться с вопросами, – предложил Мур, – я с удовольствием введу тебя в курс дела позднее.
– Когда ты не будешь тратить попусту чужое время, – добавила Ракши.
– Ракши… – начала Лианна.
– Зачем он тут вообще нужен? Неужели кто-то думает что он в состоянии хоть как-то помочь а не просто чувствовать себя «в курсе дела»?
– О, значит, люди в курсе дела так себя чувствуют? – съязвил Брюкс.
– Хочу заметить, что конкретно сейчас не Дэн попусту тратит наше время, – сказала Лианна.
Сенгупта фыркнула.
Мур выждал секунду, прежде чем вернуться к теме совещания:
– Существует ли оружие, способное сделать такое со столь далекого расстояния?
Латтеродт пожала плечами:
– Ты у нас шпион, ты и скажи.
– Я говорю не о технологии исходников.
– На спецоружие это не похоже. Скорее всего, кто-то взломал несколько энергоспутников, и те одновременно выстрелили в одно и то же место. Я полагаю, затея была рассчитана на один выстрел: такой уровень нельзя набрать, не выйдя за пределы спецификаций. Вероятно, проводку выбило по всей сети, теперь ее даже не отремонтировать.
– С двенадцатиминутным лагом это все равно не имеет значения. У них был один шанс предсказать наше местоположение, и они его профукали. Ракши, а мы…
– Я запускаю двигатель на четверть секунды со случайными интервалами между шестью и двенадцатью минутами. Мы-то ускорения даже не почувствуем но больше эти уродцы меня не заловят.
«Двенадцатиминутный лаг в скорости света», – задумался Брюкс. – «От Солнца и обратно. Значит, мы в шести световых минутах от Солнца, где-то, где-то… На расстоянии в сто восемь миллионов километров. Где-то рядом с Венерой». Если, конечно, он хорошо помнил базовый курс астрономии.
– …повлиять на точку перелома? – спрашивал Мур.
Лианна кивнула:
– Да, но совсем незначительно. Сейчас Двухпалатники работают над поправками. По их словам, это займет еще пару часов.
– А как насчет хвоста?
Сенгупта украсила воздух невидимыми мазками. В куполе открылось окно: что-то вроде плазмадиаграммы – три красных пика возвышались над пейзажем фиолетовых холмиков; в верхнем углу непонятные пояснения болтали о ДИСКРИМИНАНТНОМ КОМПЛЕКСЕ, ИНФРАКРАСНОМ ПОГЛОЩЕНИИ и МИКРОЛИНЗИРОВАНИИ.
«Какие-то тепловые отпечатки, – предположил Брюкс. – Судя по пояснениям, экранированные». Похоже, у Сенгупты были волшебные пальцы.
За ними шла погоня. «Все лучше и лучше!»
– Итак, – задумчиво произнес Брюкс. – Два отряда или там два разных игрока?
– Скорее, отряды. Двухпалатники думают, что выстрел должен был нас обездвижить, чтобы вот эти поймали… – Лианна хмыкнула. – Непонятно только, почему в нас просто не запустили ракету.
Сенгупта:
– Может сейчас и запустят когда их грандиозная перегрузка накрылась медным тазом.
– Это может сыграть нам на руку, – заметил Мур. – Ракши, как быстро мы получим предупреждение, если в нас все-таки выстрелят?
– Чем выстрелят? Весь каталог перечислить?
– Стандартный разрывной, время хотя бы приблизительно.
Она принялась загибать пальцы, будто считала по ним:
– Семь часов восемь минут если расстояние не изменится. Плюс-минус.
– Тогда нам лучше начать, – сказал Мур.

– Это было самое непонятное совещание, на котором я когда-либо присутствовал, – проворчал Брюкс, спустившись в южное полушарие. – А я состою в огромном количестве ведомственных комитетов, так что опыт у меня большой.
– Я это вроде как поняла, – Лианна взглянула на Дэна, уцепившись за поручень на переборке. – Пошли со мной. У меня есть кое-что, могу помочь.
Она повернулась как рыба и проплыла сквозь ближайший люк, ведущий в ось. От этого зрелища Брюксу стало не по себе. Он последовал за Лианной в собственном неуклюжем ритме, сквозь заставленное кубами южное полушарие, через паз, поглотивший женщину. Та легко парила впереди, отражая Кориолис руками и ногами: она на десять метров пронеслась вниз по оси, прежде чем схватила поручень. Брюкс решил обойтись без акробатики, в одно кольцо вцепился, не набрав и пары килограммов, во второе сразу продел ногу. Он подумал, что как не высчитывай ускорение тел при переходе из невесомости в зону гравитации, в одном можно быть уверенным без всяких цифр: при таком раскладе, достигнув дна оси, в лепешку разобьется кто угодно.
Камбуз. Еще один отсек, ничем не отличающийся от предыдущих: похожий на двухуровневый баллон с пропаном из тех, что давным-давно стояли во дворах неподалеку от жаровни для барбекю, только выросший до чудовищных размеров и накачанный затхлым воздухом. Здесь, впрочем, верхний этаж был не настолько забит, как в «Техобслуживании и ремонте»: стояли кресла, отдельные экраны, штук шесть полупустых кубов, стол. Обычные полосы эпифитного астродерна. Из одной стены выступал лес трубок толщиной с карандаш. Между ними раскинулась чья-то личная палатка, чьи грани – желто-костяного цвета и натянутые как сухожилия – чем-то напоминали латекс. Среди общего беспорядка напротив друг друга высились два стула с липкими ножками.
Лианна стояла за фабрикатором, рылась в недавно открытом кубе.
– Нашла!
Она держала в руках колпак, чем-то напоминавший бондажный капюшон для фетишистов, с кучей шайб и крохотных болтиков, образовывавших тонкую сеть по всему черепу, оставлявший открытой только нижнюю часть лица: рот, челюсть, кончик носа. Две особенно выдающиеся шайбы торчали вместо глаз.
Внешние сверхпроводники. Пингеры с компрессированным ультразвуком. Устройство для объемного изображения и чтения/написания из черной кожи.
– Моя старая маска для игр, – объявила Лианна. – Я подумала, что тебе пригодится более дружелюбный интерфейс, чем Ракши.
«Костыли, значит. Для инвалидов, заключенных в реале».
– В смысле у тебя же нет импл…
– Спасибо, – ответил Брюкс. – Думаю, обойдусь смарткраской, если ты не будешь настаивать.
– Но она не только для игр, – заверила его Лианна. – Маска заточена под КонСенсус и гораздо быстрее любой краски. Плюс утраивает уровень ассимиляции всего, что ты почувствуешь. Идеально для порно. Все что пожелаешь, – она закрыла куб. – Трудно придумать, чего эта маска не умеет делать.
Брюкс взял маску-капюшон. В руках материал казался немного масляным. Дэн перевернул его и прочел крохотное лого, парившее в виртуальном сантиметре от поверхности: «Интерлопер Аксессорис».
– Она полностью неинвазивная, – сообщила Лианна. – Только транскраниальная стимуляция и компрессированный ультразвук, даже опто…
– Я знаком с техникой, – заверил ее Брюкс, потом добавил: – Спасибо.
– Если у тебя появится настроение поиграть, я с удовольствием присоединюсь.
Никаких упоминаний о беспомощности Дэна в руках Валери и панической атаке. Она спокойно отнеслась к его невежеству, без всякой снисходительности смотрела на отсутствие имплантатов. Только дружба и желание помочь.
Брюкс почувствовал смесь стыда и благодарности. «Мне нравится эта женщина», – подумал он и повторил:
– Спасибо.
Других слов у него просто не было.
Лианна глупо улыбнулась:
– Не за что. – И сразу ткнула пальцем куда-то ему за плечо. – Думаю, Джим хочет с тобой поговорить.
Брюкс обернулся. Полковник бесшумно приземлился на палубу позади. Теперь он стоял там, будто извинялся; сумку за его спиной распирали изгибы и странные углы.
– Я не…
– Мне все равно нужно в трюм. Он твой. – Подпрыгнув, Лианна исчезла в потолке, а Мур одним движением плеча скинул сумку, расстегнул печать, вытащил рулон какой-то паутины и протянул его Брюксу:
– Это тебе для переноски оборудования.
Дэн, чуть помедлив, взял его:
– Спасибо. Только оборудования я с собой не прихватил…
Полковник снова нырнул в рюкзак и на этот раз вытащил длинную зеленую бутылку; повернул ее так, чтобы Брюкс увидел этикетку с надписью: «Гленморанджи».
– Нашел в каком-то кубике, – пояснил Джим. – И не спрашивай, как она туда попала. Может, подарок от продавца за крупный заказ. Или Чайндам захотел меня порадовать. Я знаю одно – это мой любимый сорт.
Он поставил бутылку на палубу и опять полез в сумку.
– Кстати, в комплекте с милым набором бокалов.
Мур махнул в сторону клейких стульев:
– Занимай место.

Он открыл бутылку: в воздухе сразу повеяло торфом и древесным дымом.
– Технически мы не должны возиться с открытыми жидкостями даже при ускорении в одну третью «же», но в «грушах» по вкусу все напоминает пластик.
Брюкс протянул бокал.
– Могу предположить, – Мур позволил дрожащей при низкой гравитации капле покинуть бутылку, – что ты слегка раздражен.
– Может быть, – признал Брюкс. – Когда не пачкаю штаны от экзистенциального ужаса.
– Еще недавно ты занимался своими делами, отдыхал в турпоходе…
– Я вообще-то полевые исследования проводил.
– …как вдруг угодил под перекрестный огонь в войне транслюдей. А потом и вовсе очнулся на корабле с мишенью, нарисованной прямо на корпусе.
– Я действительно постоянно задаюсь вопросом, что я тут делаю. Каждые тридцать секунд или около того.
Они чокнулись бокалами и выпили. Брюкс одобрительно хмыкнул, когда от жидкости приятно потеплело в горле.
– Конечно, в том, что ты здесь, есть определенный риск, – признал Мур. – И за это я приношу извинения. С другой стороны, если бы мы не взяли тебя с собой, скорее всего, ты бы уже умер.
– Мы хоть знаем, кто нас преследует?
– Не на сто процентов. Желающих много. Даже троглодиты в списке есть. – Полковник пригубил виски. – Иногда Лианна сильно нас недооценивает.
– Но почему? – Тут Брюксу пришла в голову мысль: – Рой же не украл этот корабль?
Мур засмеялся:
– Ты хоть знаешь, сколько открытий уже запатентовали Двухпалатники? Они могли бы купить флот таких кораблей за наличку, если бы захотели.
– Тогда почему?
– Рой вполне справедливо считали угрозой, даже когда монахи сидели в пустыне и не высовывались. Теперь мы находимся на корабле, который может донести нас куда угодно, от «Икара» до «о’нилов». – Он посмотрел на виски. – При таких обстоятельствах уровень угрозы лишь возрастает.
– Значит, мы летим на «Икар»?
Мур кивнул:
– Подозреваю, что наши преследователи об этом не знают. С их точки зрения, мы просто срезаем путь по внутренней системе и направляемся куда-то еще. Наверное, поэтому они так долго сдерживались. – Он опустошил бокал. – А вот «почему» – вопрос неоднозначный. Если мы будем считать преследователей силой, у которой есть цель, это будет не слишком продуктивно. Лучше думать о них… как об очень сложных системах, которые делают то, что должны делать системы. Реагенты могут как угодно объяснять свою роль в реакции, но их точки зрения имеют мало общего с реальной химией.
Брюкс взглянул на собеседника новыми глазами:
– Ты буддист, что ли?
– Солдат-буддист. – Мур улыбнулся и снова наполнил бокалы. – Мне нравится.
– «Икар» был частью… увеличительного стекла?
– Вряд ли. Хотя сбрасывать эту возможность со счетов нельзя. Он находится в зоне риска.
– Тогда почему мы туда летим?
– Опять это слово… – Полковник поставил свой бокал на ближайший куб. – По сути, мы – разведчики.
– Разведчики?
– Двухпалатники считают наше путешествие чем-то вроде… паломничества, – он едва заметно криво улыбнулся. – Ты, конечно, помнишь о миссии «Тезея».
Фраза была слишком риторической даже для знака вопроса.
– Разумеется.
– И знаешь о топливной технологии, которую она использовала… использует.
Брюкс пожал плечами:
– «Икар» раскалывает антиматерию и лазером отправляет квантовые спецификации, «Тезей» по этим схемам штампует собственные запасы – и бабах! Куча антипротонов, ешь сколько влезет.
– Почти. Важно, что «Икар» передает топливные спецификации на двигатель телематерии «Тезея» уже больше десяти лет. Недавно появилось предположение, что по этому же лучу что-то пришло в ответ.
– Разве «Тезей» не должен посылать собранные во время экспедиции образцы?
– Фаб-канал «Тезея» шел в карантин, расположенный на низкой околоземной орбите. Я же говорю о реальном потоке телематерии.
– Я не знал, что такое вообще возможно, – заметил Брюкс.
– Еще как возможно – это часть проекта: топливо – туда, данные – обратно. Конечно, в нынешнем состоянии нам еще несколько световых лет пахать до передачи сложных структур, так что приемник работает только с… базовыми данными. Одиночными частицами, экзоматерией, даже небарионной. С веществом, для постройки которого нужно очень много энергии.
Брюкс глотнул виски:
– Вы, когда «Тезей» отправляли, что ожидали найти?
– Мы понятия не имели, – пожал плечами Мур. – Нечто чужое – это точно. А по сравнению с общей стоимостью миссии поставить лишний конденсатор на солнечную сторону «Икара» было пустяковым делом. Как минимум, его могли использовать в качестве семафора – если бы основной канал накрылся. Потому один и установили. Вдруг понадобится.
– Полагаю, он и понадобился.
Мур взглянул на пустой бокал, словно раздумывая, не мудро ли его поставить. Но потом вновь потянулся за бутылкой.
– Вот в чем штука… По пути выяснилось, что «Тезея» обманули, и он попался на приманку. Ты знал об этом? Такие вещи на публику говорили?
Брюкс покачал головой:
– Было что-то о корректировке курса за Юпитером, когда пришла новая информация.
– Я в последнее время окончательно запутался, – проворчал Мур. – Что мы признаем, что фальсифицируем, а что полностью скрываем. После Огнепада мы все смотрели на небо так пристально, что из глаз кровь текла. Увидели, как что-то пищит в поясе Койпера – это ты знаешь, – и послали взвод высокоскоростных зондов проверить. Следом снарядили «Тезей» (как только успели его собрать). Но он туда не добрался. Зонды долетели первыми, заметили нечто, зарытое в астероид, а тот сразу взорвался. Мы столько старались ради… «куклы», мощной пехотной мины с сиреной на макушке. Пришлось вернуться к радиокартам и звездным графикам. Там мы нашли рентгеновский выброс, похороненный в архивах, который произошел за несколько лет до Огнепада и больше не повторился. В то время МАС счел его аппаратным сбоем, но сейчас у нас больше ничего не было. «Тезей» уже в пятнадцати астрономических единицах, идет не туда… В общем, мы воспользовались преимуществом неограниченных топливных ресурсов, скормили кораблю новый курс, он развернулся и полетел в облако Оорта, что-то там нашел, вроде крохотного коричневого карлика. «Тезей» решил посмотреть поближе, засек какой-то объект на орбите, начал слать детали, а потом – раз, и исчез.
Мур свел вместе кончики пальцев свободной руки и резко их растопырил, словно свечу задул.
Брюкс ответил не сразу:
– Я об этом не знал.
– Это хорошо, иначе я бы очень забеспокоился.
– Я думал, корабль еще в пути. В новостях и сводках никаких сообщений о том, что они кого-то нашли. – Брюкс, взволнованный, не мог отвести взгляд от бокала. – И что там было?
– Мы не знаем.
– Но они же начали слать…
– Множественные контакты. Тысячи! Мы получили свидетельства, что пришельцы засевают атмосферу карлика пребиотической органикой – то есть там вроде шел суперюпитерианский проект по терраформированию. Но сумели ли наши это расследовать, осталось неизвестно.
– Господи… – прошептал Дэн.
– Может, там есть что-то еще, – добавил Мур, уставившись в палубу и глядя сквозь нее до самого Оорта. – Что-то… спрятавшееся. Ничего определенного.
Казалось, сейчас он находится в другом месте. Брюкс тихо кашлянул.
Полковник моргнул и очнулся:
– Вот и все, что мы знаем. Телеметрия была шумной, мягко говоря: у этого карлика чудовищное магнитное поле, и он глушит все, что пытаешься отослать. У Двухпалатников есть потрясающие распознавательные алгоритмы: они выжимали информацию из обрывков, где – я мог поклясться – не было ничего, кроме помех. Но есть и ограничения. «Тезей» вошел туда и будто исчез в тумане. Он вполне может по-прежнему слать сигнал – команда оставила спутниковый ретранслятор, и он активен. Пока есть надежда, мы держим канал связи открытым. Но с корабля мы больше ничего не получаем. Ни одного сигнала из-за этого «супа»!
– А теперь вы, значит, сигнал получили. Причем не только его.
– Нет. – Мур поднял руку. – Если бы система функционировала нормально, мы бы уже все поняли и расшифровали, но ничего нет. Никаких протоколов установления связи и четко выраженной передачи. Там, на другом конце провода, никто не сказал, что посылает нам какую-то информацию. Когда приходит пакет с данными, обычно всегда есть звоночки. В этот раз – ничего. Тишина. Максимум – еле заметный всплеск, когда что-то вроде бы ринулось по потоку. Но контрольные суммы проверки не прошли… Все, парни, расходитесь, смотреть нечего! ЦУП сигнала даже не заметил. Я не заметил. И не подозревал о подвохе, пока Двухпалатники не помогли мне выжать архивы, прогнав их через свои сакральные алгоритмы. И это спустя несколько лет!
– Но если поток даже протоколы не запустил, как…
– Спроси у них, – Мур дернул подбородком в сторону смутной точки за переборкой – узла озарений Двухпалатников. – Я тут за компанию.
– Значит, нечто использует поток телематерии, – подытожил Брюкс.
– Или, по крайней мере, использовало.
– И это были не мы.
– Что бы там ни было, оно изо всех сил старается держаться в тени.
– И что оно нам послало?
– Ангелов Астероидов, – пожал плечами Мур. – Так это называют Двухпалатники, ну или так нам перевели их слова. Возможно, монахи просто такой условный код для операции придумали. Но я не знаю, насколько серьезно они верят в то, что там что-то есть. Может, все-таки был сбой или неудавшийся удаленный взлом, и мы сможем что-нибудь узнать про хакеров, изучив отпечатки.
– А если там все же что-то есть? Чисто гипотетически, – спросил Брюкс. – Что-то физическое.
Мур раскинул руки:
– Например? Незаметный туман из разрозненных атомов?
– Я не знаю. Вещь, которая нарушает все наши законы.
– Тогда, я полагаю… – Мур глубоко вздохнул, – у нее было несколько лет, чтобы обустроиться.

Все рушится, основа расшаталась .
Уильям Батлер Йейтс

Монахи придумали шикарный план, как сбросить с хвоста таинственных преследователей. Пока те не взорвали «Венец», они решили взорвать его сами.
Мнением Брюкса, естественно, никто не интересовался.
Он опять сидел в медотсеке (он же – «Техобслуживание и ремонт») и клеил на себя очередной резиновый экзоскелет. Это оказалось легко: всего-то надо было наложить ленты на голые, лишенные волос полоски на теле, которые Дэн сам сделал пару дней назад.
Правда, сейчас счет шел не на дни. Судя по только что прозвеневшему звонку, до взрыва осталось две минуты.
Две минуты. До взрыва.
С потолка упала Лианна:
– Привет. Я тут, чтобы сказать: Ракши сейчас будет складывать оси. Я не хотела, чтобы ты шлепнулся, когда сместится гравитация.
«Как мы заботимся о тараканах, – с кривой усмешкой подумал Брюкс. – Очень похоже на Сенгупту».
По сигналу переборки задрожали. Отсек задергался, вдалеке неожиданно словно заревел океан. По кубу покатилась оставленная кем-то «груша» с питьем.
– Не беспокойся, – заверила Дэна Лианна. – Правый борт сместится на пару градусов, и ненадолго, буквально на несколько минут. Ты даже виски не разольешь. Если пьешь, конечно.
Выпить сейчас явно стоило.
Низ качался между ногами ленивым маятником и остановился в полуметре от центральной линии: полые кости «Венца» сложились вдоль хребта, как ребра закрывшегося зонта; вращение, выбрасывавшее их наружу, замедлялось в точной пропорции по отношении к ускорению, нараставшему изнутри. Тысячи тонн медленно двигались вокруг, множество векторов играли друг против друга, а Брюкс не чувствовал ничего, кроме учтивого разногласия между внутренними ушами. Низ снова подходил к предназначенному для него месту.
Это впечатляло, и все же:
– Меня беспокоит не запуск двигателей, а кома, которую вы хотите потом устроить.
– Ты ее даже не почувствуешь.
– Я именно это имею в виду. Когда падаешь на Солнце, как-то хочется остаться в сознании и запрыгнуть в спасательный челнок, если все пойдет наперекосяк.
– Тогда тебе тем более не о чем беспокоиться: у нас нет челноков.
Отсек слегка подпрыгнул от тяжелого и глухого вездесущего удара, когда защелкнулись огромные стыковочные зажимы. «Груша» на столе качалась туда-сюда. «Терновый венец» связали и снарядили для плавания.
Лианна кинула Дэну комбинезон и ткнула рукой в потолок:
– Пошли?
На сей раз безмятежного плавания по туннелю света не получилось. Не было легкого восхождения из псевдогравитации в невесомость. Теперь «Венец» разгонялся, врубил двигатели и поджал отсеки к бортам: сбежать от второго закона Ньютона было невозможно. Каждая ступенька преодолевалась с той же тяжестью, что и предыдущая; с каждым кольцом светящейся ленты падать было все дальше.
По причине, которую Брюкс не мог понять, так казалось даже легче.
Они выбрались в Центральный узел, прямо на дно чаши; здесь тоже царила гравитация, как и на всем корабле. Огромную радужку на южном полюсе сузили и зафиксировали. Ртутные иглы сочились из зеркального шара наверху, как нити липкой слюны, спускаясь в открытый зрачок. Видимо, грузовой лифт. Ведет в трюм, а может, и глубже: в закутки и технические каналы, где в случае катастрофического сбоя с проводкой боролись вручную; к колоссальным, изрыгающим нейтроны двигателям.
Брюкс склонился над ограждением. Глубины полого позвоночника «Венца» уходили вдаль оптической иллюзией, напоминая трахею самого Бога. («Всего сто метров», – напомнил себе Брюкс; всего – сто метров.) Внизу виднелись признаки активности: мелькали движения, слабо клацал металл о металл. Жидкие зеркальные канаты дрожали натянутой тетивой, когда что-то дергало их с другого конца.
Кто-то похлопал Брюкса по плечу, и он чуть не подпрыгнул. Лианна держала в руке два серебряных троса; на конце каждого волшебным образом раскрылся хомут, похожий на гипертрофированное игольное ушко. Синтет отдала один Дэну и вставила ногу в петлю другого.
– Хватай и прыгай, – сказала она и легко переступила через ограждение.
Лианна медленно полетела вниз – при работе двигателя в четверть силы тяжести люди весили еще меньше, чем при вращении, – и набирала скорость вместе с расстоянием. Брюкс тоже продел ногу в петлю, схватился за трос одной рукой (как за стеклянистую резину) и последовал за женщиной. Пока он спускался, волокно в руке натянулось и истончилось. Он поднял глаза и вроде бы даже заметил крохотные волны, рябью расходившиеся от точки в зеркальном шаре, из которой тянулся этот чудесный канат, но из-за скорости и расстояния второй раз ничего разглядеть не смог.
Брюкс падал в пастельные сумерки, мимо биостальных балок, кольцевых обручей и мерцающих переборок с мягким покрытием. Узлы из труб походили на вокальные связки в горле, рядом размытыми нитями сочились серебряно-металлические потоки. Конец отстегнутого каната Лианны пролетел мимо, жабьим языком возвращаясь вверх по шахте.
Четверть «же». Но сломать себе шею на дне стометрового колодца все равно легче легкого.
Движение Брюкса постепенно замедлялось – волшебная «тарзанка» достигла своих пределов. Впереди маячил еще один огромный люк, по сторонам которого виднелись решетки, служебные панели и около шести альковов для скафандров. Из переборки поблизости топорщился воздушный шлюз, как вторичный рот, достаточно большой, чтобы проглотить двух Брюксов за раз. Но влетел Дэн в пасть покрупнее. Серебряный канат опустил его, словно мать, кладущая младенца в кроватку, мягко уронив из света во тьму. Поставил на пол огромной темной каверны, где со всех сторон маячили монстры и машины. И тут же бросил.

«Вот она, значит, какая, стратегия, – размышлял Брюкс. – Предвидение, контрмеры. Интеллект настолько огромный, что даже в язык не помещается. Форменное самоубийство».
– Поверь, – сухо обронила Лианна, пока они забирались в скафандры. – Они знают, что делают.
Скафандр обернулся вокруг Дэна как паразит-душитель. Дыхание и биение крови хрипом отдавались в шлеме; наконечник в заднице дергался, словно кормящийся хоботок. В уретру вошел катетер, но Брюкс ничего не почувствовал, отчего забеспокоился еще больше, так как понятия не имел, чем механизм там, внизу, занимается.
«Они знают, что делают».
Последние два часа они провели в трюме, среди мутных перепутанных теней расчлененных машин. Наверху замерзала остальная часть корабля: отсеки, лаборатории, туннели и Центральный узел насухо выкачали и открыли воздействию вакуума. Еще недавно это пещерное пространство полностью принадлежало больным Двухпалатникам, став импровизированной гипербарической камерой, где враждебные анаэробы дохли в ядовитом кислороде, а рой зализывал раны и творил заклинания, собирая воедино кусочки создаваемого пазла. Теперь всю эту таинственную протомашинерию сложили, упаковали и привязали к стенам. Двухпалатников, чьи ткани еще насыщались под давлением в пятнадцать атмосфер, укрыли в стеклянных саркофагах, персональных декомпрессионных камерах с руками и ногами. Они стояли, едва двигаясь, прямо на палубе, похожие на противоположности глубоководных ныряльщиков из давно минувших дней. Между ними безмолвно сновали зомби Валери: похоже, ей поручили следить за монахами. Личинки, выхаживаемые трутнями…
Теперь стал замерзать и трюм, вокруг собравшейся команды убывал последний карман воздуха на корабле. Двухпалатники, исходники, монстры – странные, гибридные твари, в которых было по чуть-чуть от каждого, – все стояли и наблюдали, как обвислая груда ткани посередине помещения развернулась в огромную черную сферу, а взаимосвязанные геодезические сети проросли под ее шкурой растягивающимся оригами-скелетом. Штриховкой тени.
Мур назвал эту штуку термосом. Наблюдая, как она надувается, Брюкс был почти уверен, что именно такой футбольный мяч унес их из пустыни. Хотя его, похоже, перекрасили.
Лианна ткнулась в Дэна сбоку и прикоснулась шлемом для личного разговора:
– Добро пожаловать на встречу одноклассников Прайнвилля.
Брюкс с трудом улыбнулся.
«Они знают, что делают».
Дэн тоже знал, до некоторой степени. Они собирались упасть в сторону. Пролететь мимо выхлопа так близко, что можно было бы протянуть руку и увидеть, как она испаряется в потоке плазмы, извергающемся со скоростью двадцать пять километров в секунду. Не будет возможности запустить маневровые двигатели для дополнительного толчка вперед, никаких шансов создать хотя бы минимальное расстояние между готовым переломиться хребтом и вознесением со скоростью в шесть термоядерных бомб в минуту. Первый закон Ньютона – настоящая сука, переговоров не терпит. Даже Двухпалатники не смогли заставить ее раздвинуть ноги чуть пошире, и даже этой неохотной уступки едва хватало, чтобы замаскировать потерю передней части корабля. Для маневра по выводу на безопасное расстояние ничего не останется.
Все пойдет по плану, если только Двухпалатники не ошиблись на микрон или два; если эту крохотную конструкцию из балок и лесов не засосет и не размолотит на ионы; или если шквал нейтронов, разлетающихся во всех направлениях, не найдет путь внутрь корабля.
Ракши Сенгупта открыла люк. Тот подпрыгнул и стукнулся об изгиб сферы, пневматический и упругий. Сенгупта тут же залезла внутрь. Автоматоны Валери – сейчас совершенно неотличимые друг от друга из-за ограниченных гардеробных возможностей, предоставляемых отделом моды для выживания, – выстроились в очередь и стали передавать Двухпалатников в глобус, как муравьи-рабочие, спасающие яйца.
«Все на борт», – одними губами произнесла Лианна за щитком шлема.
«Терновый венец» выдавало не только излучение двигателя: тепловой след от минимальной работы системы по обеспечению жизнедеятельности сверкал, будто маяк на космическом фоне, колебавшемся в пределах абсолютного ноля. Разумеется, существовали обходные пути. Свечку на фоне солнца не заметишь, а «Венец» держался на прямой линии между звездой и любыми направленными в эту сторону телескопами: достаточно близко, чтобы похоронить свою тепловую сигнатуру в солнечном жаре, но не настолько близко, чтобы выдать себя, если кто-то решит поставить светозащитный фильтр перед сканером. Еще можно было спрятать человеческие тела под массивным слоем изоляции: когда тепловое излучение при таком раскладе пробиралось на поверхность корабля, оно уже было за пределами любого радиуса поиска.
Двухпалатники рисковать не любили, поэтому решили использовать оба варианта.

Да, мяч оказался тот же самый.
Та же паутина внутри и тот же цвет – красный. «Как в викторианском борделе», – сморщившись, подумал Брюкс. При таком освещении даже труп выглядел бы красиво. И та же компания с небольшими поправками.
Куча фалов свисала из узла наверху. Брюкс схватил ближайший и вставил в восьмигранное гнездо шлема. Подплыла Лианна, дважды проверила соединение и подняла большой палец. Брюкс саккадами включил связь и прошептал «спасибо», то почти затерялось в хоре тихого дыхания, заполнившего шлем, но Латтеродт услышала и улыбнулась за тонированным стеклом.
Мур забрался в чрево, задраил люк, и краснота вокруг тут же померкла. В последних лучах света Брюкс увидел, как солдат тянется к фалу, а потом всех поглотила тьма.
Валери тоже была здесь: спряталась в одном из ртутных костюмов. Дэн не видел, как она вошла, – даже на палубе ее не заметил. Хотя вампирша легко могла забраться в капсулу заранее и сейчас висеть рядом или в том скафандре, или в этом.
Брюкс глазами вызвал отчет на лицевом щитке: осталось две минуты. Одна пятьдесят девять.
Дэн зевнул.
Ему сказали, что в этот раз будет гораздо легче: ни поспешной импровизации, ни удушения, вызывающего панику. Только свежее дуновение анестетического газа через систему шлема, который нежно погрузит его в сон, прежде чем H2S задушит клетки изнутри.
Пятьдесят пять секунд.
Рядом со счетчиком появилась иконка: загрузилась внешняя камера. Брюкс мигнул на нее и…
– Да будет свет, – раздался шепот Лианны. И стал свет: ослепляющее желтое солнце размером с кулак висело на расстоянии вытянутой руки, полыхая в черном небе. Дэн прищурился от сияния: иззубренная, озаренная светом путаница балок и параллелограммов висела наверху, рассеченная под десятком углов острыми трещинами тени.
«Да будет чуть меньше света», – внес поправку Брюкс, уменьшая яркость. Солнце потухло: наружу выскочили звезды. Они заполнили пустоту со всех сторон: миллион ярких мошек, лишь подчеркивавших беспредельную тьму между ними. Над головой они полностью исчезали, скрытые нависающими отсеками и перекладинами «Венца», что маячили в космосе механической свалкой. Солнце превратило освещенные грани корабля в яркую головоломку; остальное можно было домыслить лишь благодаря логике, разрозненную геометрию негативного пространства на фоне звезд.
Небо накренилось.
«Поехали…»
Еще раз. Появилось чувство медленно нарастающей инерции. Позади горели волокна, соединявшие «Венец». А мир впереди накренился на левый борт.
Нос корабля стал опускаться, медленно и торжественно, как падающая секвойя. Свет и тени играли на его гранях, пряча и высвечивая мириады углов, пока мимо мчались звезды. Вселенная перевернулась. Солнце взошло, достигло зенита и тоже упало.
По правому борту что-то сверкнуло: из-за массивной черной громады, закрывавшей обзор, выглянула корона. Наконец нечто свалилось прямо перед ними, когда треснули и отвалились последние незначительные обломки. Дэн буквально на секунду увидел темную массу, громоздкие плиты экранов, огромный морщинистый ствол толщиной с небоскреб…
(«Амортизаторы», – понял он.)
…прежде чем цунами невероятного белого света мгновенно ослепило его райским божественным сиянием.
Черные круги носились перед глазами, как косяки перепуганной рыбы. Брюкс сморгнул слезы, рефлекторно протянул руки вверх и почувствовал, что в них вернулась странная и уже знакомая инерция.
«Невесомость».
Потом липкая сетка отпустила конечности, Дэн неуклюже попытался вытереть лицевой щиток, промахнулся и начал размахивать руками, не встречая никакого сопротивления, кроме эластичной упругости противоперегрузочной паутины.
Мягко покачиваясь, невесомый, он ждал, пока исчезнет чернота перед глазами. Когда к Брюксу, наконец, вернулось зрение, всю панораму узурпировала телеметрия: скудная картина из цифр, контурных диаграмм и параболических траекторий. Дэн прищурился, попытавшись выжать хоть какой-то сигнал из этого шума сквозь вату, заполняющую голову: двигатель «Венца» находился впереди, в километрах по левому борту, расстояние росло с каждой секундой. Тактический экран наложил широкий разреженный конус света на пространство перед ним, расходившийся от оставленного движка, подобно свету прожектора. «Воронка Буссарда», – сообразил Брюкс через секунду. Магнитное поле для сбора ионизированных частиц, тормоз для борьбы с солнечным ветром. Неожиданно с экрана исчезло значение массы, причем без характерных изменений в ускорении или подозрительных замедлений. Лишь еще один показатель среди многих, втиснутый между маскировкой тепловых отпечатков и тем, что скрывало корабль от радаров.
«Мур сказал мне столько, сколько я мог понять», – предположил Брюкс. И это только начало. Дальше пойдет решение проблем, которые исходник не в состоянии предвидеть, не то что решить. Двухпалатники тихо и незаметно ушли со сцены, а ничего не подозревающие преследователи продолжали гнаться за яркой горящей приманкой, летящей в страну комет. И все это было прямо перед ним, на изгибе персонального водолазного колокола, с цифрами, диаграммами и анимацией для умственно отсталых.
Брюкс понимал только половину из них и не знал, можно ли доверять второй. «Вдруг все это не настоящее, – сонно подумал он. – Лишь успокаивающая фантазия, чтобы я тихо сидел на заднем сиденье. Мама и папа рассказывают милые истории, а детишки не плачут».
По крайней мере все были живы – выхлоп не испарил их на месте. Но только время покажет, не возьмется ли за экипаж лучевая болезнь. Время или…
Дэн осмотрел пузырь с данными. Ничто не говорило о присутствии гамма-лучей. Конечно, радиация действует не сразу. Поначалу никто ничего не почувствует, и уж точно не за несколько минут до того, как наступит… ночь…
«Пятьдесят дней до „Икара“.
Пятьдесят дней полета, кувыркаясь вверх тормашками, без энергии, на чистой баллистике, мы превратимся в еще один фрагмент мусора, болтающийся в системе. Иголку в стоге сена, недостаточно острую, чтобы уколоть кого-то, решившего взглянуть в эту сторону. У этих маленьких сияющих осколков будет куча времени, из-за них мы можем легко сгнить изнутри. Умереть во сне и даже не узнать, почему».
Вокруг царила невесомость, но веки Дэна казались невыносимо тяжелыми. Он не закрывал их, всматривался в лица под стеклами, искал улыбки, хмурые взгляды или предательские морщины беспокойства на более просвещенных лбах. Правда, углы и оптика превратили половину шлемов в искаженные зеркала. Крохотная часть сознания Брюкса заерзала от недоумения: «Эй, погодите… Откуда здесь свет?» Каким-то образом он смог увидеть Лианну: глаза закрыты, лицо гладкое то ли от спокойного сна, то ли от смирения. Дэн видел и затылок муровского шлема, прямо под своими ботинками. Он был почти уверен, что различает глаза Двухпалатников то тут, то там: все закрытые, рты под ними двигались, распевая безмолвную синхронную молитву.
По связи ничего, кроме дыхания.
«Может, и я уснул? – подумал Брюкс, изворачиваясь в паутине. – И просто вижу сон?»
На него смотрела Валери. На ее лице не было и следа усталости или анестезии.
«Ей не нужны метаболические увертки, – Брюкс засыпал, его мысли катились все медленнее. – Никакого запаха гнилья в горле, СО и H2S не забивают кровяные клетки. Технологии, собранные на живую нитку, чтобы спокойно уснуть, ей тоже не нужны. Ей вообще не требуется наша помощь. Она так делала двадцать тысяч лет назад, овладела искусством нежити, когда мы даже палочки на стенах пещер еще не умели рисовать. Вампирша нас выжирала и уходила, а мы снова размножались до нужного уровня и забывали, что она реальна, превращали ее из хищника в миф, из мифа – в страшную сказку на ночь…»
Прямо посередине груди Валери появилось отверстие, как от пули. Вертикально растущая линия: трещина, расколовшая ее скафандр пополам.
«Многие годы мы убеждали себя, что она не существует, а такие, как Валери, все это время спали прямо у нас под ногами. Пока снова не чувствовали голод и не выкапывались из земли, как чудовищные, забытые Богом цикады, и не отправлялись на охоту. Мы же спали в собственных могилах и называли их Небесами…»
Валери извивалась, корчилась и наконец, голая, выползла из серебряного кокона: белая, словно личинка, и сухая, как богомол. Ее зубы напоминали иголки. Она усмехнулась и поползла по паутине к Брюксу.
«Вот и сейчас мы спим, – подумал он, теряя сознание, – а она мне улыбается».

Я широк, я вмещаю в себя множество людей.
Уолт Уитмен 

Он сошел в Небесную темницу, но оковы оказались пусты, а жены нигде не было видно.
Он лежал на спине в пустыне, посмотрел вниз и увидел, что выпотрошен от промежности до горла. Призрачные змеи с легкостью выползали из разреза, покидали пределы тела ради бесконечной высохшей грязи ископаемого морского дна, наконец почувствовав свободу…
Он парил в океане звезд, бесконечно малых булавочных точек: абстрактных, неизменных и нереальных. Одна из них прямо на его глазах нарушила все правила – пиксель развернулся в высокое измерение, будто квантовый цветок, распустившийся в замедленной съемке. Из очертаний возникли углы; по поверхностям протянулись тени, вращаясь на оси, которую Брюкс не мог разглядеть. А посередине величаво вращались кости.
Там его ждали монстры.
Он пытался свернуть, затормозить. Потянул за все височно-теменные струны, которые делали сновидения осознанными. Но «Терновый венец» набухал перед ним, невозмутимый, его не тревожили жалкие человеческие попытки переписать сценарий. Отсек летел к Дэну, как навершие булавы; Брюкс забился, заметался, зажмурился и столкновения не почувствовал. А когда снова открыл глаза, оказался внутри корабля, и на него смотрела Валери.
«Добро пожаловать на Небеса, Мясо».
Ее зрачки были полностью расширены: как фары или комки ярко-кровавого стекла, освещенного изнутри. Рот раскололся свежей ухмыляющейся раной.
«Засыпай, – сказала она. – Забудь обо всех волнениях. Усни навечно».
Ее голос неожиданно стал странно андрогинным.
«Выбор за тобой…»
Он закричал…

…и открыл глаза.
Над ним склонилась Лианна. Брюкс поднял голову и стал лихорадочно озираться.
Ничего. И никого, кроме Лианны. Они снова – в «Техобслуживании и ремонте».
«Всяко лучше, чем на складе».
Дэн вновь откинулся на койку:
– Полагаю, мы прорвались.
– Возможно.
– Возможно? – Горло у Брюкса запеклось.
Она передала ему «грушу».
– Мы там, где хотели, – сказала синтет, пока он сосал жидкость, будто оголодавший младенец. – Явных признаков преследования нет. Чтобы убедиться наверняка, понадобится время, но пока все выглядит прекрасно. Спустя несколько часов после разъединения двигатель взорвался: скорее всего, они думают, что достали нас.
– И мы так и не узнали, кто за нами гонится.
– Кто за нами гнался.
– Итак, следующая остановка – «Икар»?
– Зависит от тебя.
Брюкс поднял брови.
– В смысле – да, мы летим к «Икару», – пояснила Лианна. – Но тебе не нужно бодрствовать, если ты… не готов. Мы можем усыпить тебя, а в следующее мгновение ты проснешься на Земле, в полной безопасности. Ведь официально ты не участвуешь в экспедиции.
«Один важен для миссии, другой – балласт».
– Или вы меня усыпите, и я умру во сне, когда вся миссия вылетит в трубу, – ответил Дэн, помедлив.
Лианна не стала ничего отрицать:
– Ты можешь умереть во сне где угодно. К тому же Двухпалатники знают все лучше, чем мы, а они уверены, что ты вернешься домой.
– Это они тебе так сказали?
– Не совсем. Я ощутила их чувство убежденности.
– Если бы они знали, что мы там найдем, – задумчиво произнес Брюкс, – никогда не полетели бы в принципе.
– Ты прав, – сказала Лианна, а потом радостно заявила:
– Но если миссия вылетит в трубу, что лучше: мирно умереть во сне или вопить от ужаса, пока тебя высасывает в открытый космос?
– О, да ты мастер утешать!
Лианна поклонилась и стала ждать, что он решит.
Путешествие к Солнцу. Шанс увидеть следы чужого разума – что бы слово «чужой» не значило в мире, где люди сшивали себя в рои или вызывали свои худшие кошмары прямиком из плейстоцена, чтобы грамотно рулить на биржах. Встать лицом к лицу с неизвестностью. Какой ученый захотел бы проспать такое?
«Как будто они позволят тебе приблизиться к их драгоценным Ангелам Астероидов, – язвительно усмехнулся человечек внутри. – Как будто ты поймешь хоть что-то, даже если тебя пустят. Лучше пересиди, дай отвезти тебя домой, а там начнешь жизнь с того момента, где ее обронил. Тебе здесь не место. Ты как таракан на поле боя».
Которого могут легко раздавить прямо во сне… Какой солдат, пусть даже самый милосердный, во время битвы думает о паразитах под ногами?
Бодрствуя, Дэн, по крайней мере, сможет удрать от опускающегося ботинка.
– Ты думаешь, я упущу возможность провести такие полевые исследования? – сказал он наконец.
Лианна заулыбалась:
– Тогда ладно. Процедуру знаешь, сам соберешься, – она подпрыгнула к лестнице.
– Валери, – вырвалось у Дэна.
Лианна даже не обернулась.
– В своем отсеке. Со свитой.
– Когда корабль сломался… я видел…
Лианна склонила голову, уставившись в какую-то точку на дальней переборке:
– Иногда, когда сознание отключается, мы видим странные вещи. Опыт клинической смерти, знаешь?
«Почти».
– Светящегося туннеля не было.
– А его никто не видит, – Лианна взялась рукой за перекладины. – Мозг откалывает разные штуки, когда его включаешь и выключаешь. В такие моменты своим чувствам верить нельзя. – Она остановилась и повернулась, не убирая ладони с лестницы. – С другой стороны, а когда можно?

Мур, хмурый, спрыгнул на палубу, когда Брюкс закончил натягивать комбинезон. В одной руке полковник держал личную палатку – свернутый цилиндр размером с предплечье.
– Слышал, ты решил к нам присоединиться?
– Постарайся менее бурно выказывать свою радость.
– Ты – дополнительная переменная, – сказал Джим. – А у меня и так много дел. И мы не сможем позволить себе роскоши приглядывать за тобой, если все пойдет наперекосяк. С другой стороны… – Он пожал плечами. – Я даже представить не могу, что решил бы иначе, окажись на твоем месте.
Брюкс поднял левую ногу и, балансируя на правой, принялся чесать розовую лодыжку (кто-то снял гипс, пока он был в коме).
– Поверь, я не хочу никому мешать, но тут для меня не слишком знакомая территория. Я не знаю правил.
– Просто… не мельтеши под ногами, это главное, – Мур кинул Дэну палатку. – Можешь располагаться где угодно. В отсеках тесновато – пришлось перенести довольно много оборудования при переделке трюма, – но пока народа мало. Поэтому найди место, разбей палатку и обстраивайся. Если что-то нужно, а интерфейс не поможет, спроси Лианну. Или меня, если я буду не слишком занят. Через пару дней из декомпрессии выйдут Двухпалатники: от них держись подальше. Не буду лишний раз говорить, что это вдвойне относится к вампирше.
– А если она сама решит быть ближе?
Мур покачал головой:
– Это вряд ли.
– Она приложила немало усилий, чтобы… спровоцировать меня.
– Как конкретно?
– Ты видел ее руку после того, как нам ось отрезали?
– Не видел.
– Она ее сломала. Свою собственную руку. Несколько раз. Сказала, что я неправильно кость вставил.
– Но она не напала на тебя и не угрожала.
– Не физически. Но она, кажется, очень хотела напугать меня до смерти.
Полковник хмыкнул:
– По моему опыту, этим тварям и стараться не надо, чтобы кого-то перепугать. Если бы она хотела тебя убить или сломать, ты бы уже умер. У вампиров есть… идиоматические речевые паттерны. Ты мог просто не так ее понять.
– Она назвала меня мясом.
– А Сенгупта – тараканом. Если я ничего не пропустил, ты и это принял за оскорбление.
– А я ошибся?
– Таракан – это обыкновенный термин у транов. Означает настолько примитивное существо, что его почти невозможно убить.
– Меня очень даже легко убить, – возразил Брюкс.
– Конечно, если кто-нибудь уронит тебе на голову пианино. Но ты прошел испытания в полевых условиях. У нас были миллионы лет, чтобы все выстроить правильно, а вот некоторые парни в трюме упакованы улучшениями, которых не существовало пару месяцев назад. Первые версии могут быть с багами, и нужно время, чтобы их вытряхнуть, а к тому времени вполне может выйти еще один апгрейд, который, если хочешь остаться на плаву, пропустить нельзя. Поэтому иногда они страдают от… сбоев. Когда траны называют тебя тараканом, значит, отчасти они тебе завидуют.
Брюкс переварил новую информацию:
– Если мне хотели сделать комплимент, то следовало поработать над его подачей. По идее, люди с такими мозгами могли бы освоить пару социальных навыков.
– Забавно то, – Мур говорил без всякого выражения, – что Сенгупта в принципе не понимает, как ты с такими навыками общения можешь быть настолько плох в математике.
Дэн ничего не ответил.
– Не принимай это на свой счет, – сказал полковник, – но постарайся не забывать, что все мы – гости на этом корабле, и твои личные стандарты, какими бы они ни были, здесь ничего не значат. Собаки всегда будут показывать плохие результаты, если упорно принимать их за странный вид кошек. Эти люди – не исходники с парой поправок. Они ближе к, так скажем, отдельному когнитивному подвиду. Что же касается Валери, она и ее… телохранители сидят в своем отсеке с начала путешествия. Я ожидаю, что так будет и впредь. Для нее даже освещение на корабле слишком яркое. Сомневаюсь, что у тебя возникнут трудности, если только ты сам их не найдешь.
Брюкс почувствовал, как у него напряглись уголки рта.
– Итак, – он вспомнил совещание в Центральном узле, где сидела завидовавшая, видите ли, Сенгупта, – до «Икара» еще неделя?
– Скорее, двенадцать дней, – ответил Мур.
– Почему так долго?
Полковник помрачнел:
– Из-за фиаско в монастыре. «Венец» пришлось запустить раньше времени. Разделительный маневр мы спланировали заранее – чтобы понять, насколько пристальное внимание привлечет наше путешествие, рой не нужен, – но двигатели на замену еще разобраны. Их собирают, пока мы с тобой разговариваем.
Брюкс моргнул:
– То есть сейчас у нас вообще нет двигателей?
– Только маневровые, малой тяги. Но даже их мы пока не можем использовать – есть риск, что нас засекут, – Мур увидел вытянувшееся лицо Дэна и добавил:
– Правда, я не жду, что они нам понадобятся. Баллистические расчеты роя очень точны. И, в любом случае, мы выбрали бы путь длиннее. Надо учитывать их медицинское состояние: вирус удалось достаточно легко вылечить, как только мы распознали его характеристики, но выздоровление требует времени, а гибернация – не то же самое, что медицинская кома. Как-то совсем не хочется добраться до цели с главной частью команды не у дел. – Судя по виду, ему в голову пришла какая-то неприятная мысль, Мур помрачнел еще больше, но быстро расслабился. – Хочешь совет? Смотри на все это как на каникулы. Может, мы совершим удивительные открытия, и у тебя будет место в первом ряду. А может, там ничего нет, и ты просто помаешься от скуки. В любом случае, сравни наше путешествие с болезненной смертью в Орегонской пустыне и считай, что выиграл по очкам. – Он раскинул руки. – Засим мой урок окончен.

В северном полушарии свет был приглушен. Забравшись в Центральный узел, Брюкс увидел сквозь экваториальную решетку тонкий слой непонятных параметров, хроматическую путаницу, которая для него не обрела бы больше смысла, даже смотри он на нее прямо.
– Не туда, – раздался знакомый голос, когда Дэн направился к следующей оси.
Сенгупта.
– Что? – Он ее не видел даже сквозь решетку: зеркальный шар застилал вид.
Но голос Ракши ясно разносился по помещению:
– Хочешь нанести вампирше визит?
– О нет.
«Господи, нет!»
– Тогда ты идешь не туда.
– Спасибо, – он засомневался, но решил рискнуть (не сам начал разговор, в конце концов), проплыл по воздуху и с первого раза вписался в проход – больше наудачу, чем от навыка.
Она опять сидела в противоперегрузочном кресле, но отвернулась, как только он показался наверху.
Правда, снова решила помочь:
– Куда направляешься?
«Не знаю, понятия не имею».
– На камбуз.
– В другую сторону. Две оси вверх.
– Спасибо.
Сенгупта ничего не ответила. Ее глаза покачивались в глазницах. Время от времени от роговицы отражался рубиновый огонек, словно там считывал команды невидимый лазер.
– Реальный дисплей, – попытался Брюкс спустя секунду.
– И что?
– Я думал, тут все пользуются КонСенсусом.
– Это и есть КонСенсус.
Он постучал по виску:
– Я имел в виду кортикальный, ну ты знаешь.
– Беспроводная связь может мне клитор пососать с ней кто угодно подсмотреть может.
Плоды ее трудов раскинулись по добрым двадцати процентам купола световым штормом из цифр, картинок и – чуть дальше, с левой стороны – кучи чего-то, похожего на сонограммы. Это даже отдаленно не походило на астронавигационные дисплеи, которые когда-либо видел Брюкс.
Она раскапывала кэш.
– Я могу подсмотреть, – сказал Дэн. – Прямо сейчас подглядываю.
– А с чего мне о тебе беспокоиться? – фыркнула Сенгупта.
«Кошки и собаки», – подумал он и придержал язык.
Попытался снова:
– Полагаю, мне тебя надо поблагодарить за все это?
– За что?
Он обвел жестом эхо недельной давности, размазанное по небу.
– За то, что ты сделала снимок, когда мы убегали. А то в следующие двенадцать дней я бы со скуки умер без доступа в Быстронет.
– Разумеется почему нет. Жрешь нашу еду догоняешься нашим кислородом так чего бы еще к инфе не присосаться пока ты здесь.
«Все, сдаюсь».
Дэн развернулся и направился к выходу, но почувствовал, как Сенгупта зашевелилась в кресле.
– Ненавижу эту вампиршу она двигается неправильно.
Похоже, базовые подпрограммы отвращения к хищникам пережили все имплантаты. Брюкс даже обрадовался от такой новости.
– И на твоем месте полковнику Мяснику я бы тоже не доверяла, – добавила Сенгупта. – Пусть он к тебе и подлизывается.
Дэн оглянулся. Пилот парила в свободных ремнях кресла, не двигаясь и уставившись прямо перед собой.
– Это почему? – спросил Брюкс.
– Тогда верь ему делай что хочешь. Мне наплевать.
Он подождал еще пару секунд. Ракши сидела совершенно неподвижно, больше напоминая палочника.
– Спасибо, – сказал, наконец, Дэн и спрыгнул вниз.

«Значит, вот кто я теперь – паразит».
Он спустился в лабораторию.
«Полумертвое ископаемое, склеенное лишь для того, чтобы запустить парочку зеркальных нейронов. Меня мимоходом подхватили с поля боя из-за рудиментарной чесотки, что люди некогда звали жалостью».
Оборудование было не его, но рабочий стол давал хоть какой-то пластиковый комфорт: хоть что-то известное в мире, забитом длинными костями и странными существами.
«Хуже, чем балласт: я дышу их кислородом, ем их припасы и занимаю драгоценную атмосферу, когда до земной миллионы километров. Даже не домашний зверек: они не хотят со мной общаться, не желают чесать за ушком, им неважны мои трюки, собачка должна выполнять лишь два номера: притворяться мертвой и быть невидимой».
Секвенсор/сплайсер, универсальный инкубатор и оптоэлектронный наноскоп с приличным разрешением в тридцать пикометров. Все ободряюще знакомое в мире, где даже от пыли ждешь, что она построена из чудес и магических кристаллов. Может, это сделано намеренно: покрывало безопасности для безнадежно отставших от сингулярности.
«Ладно, я – паразит. Сильные паразитов не уничтожают. Паразиты ими кормятся, используют сильных для собственных целей».
Нижний уровень оказался пустым, если не считать небольшой горки сложенных стульев и шести грузовых кубов (запас материи для фабрикаторов, согласно декларации). Брюкс скинул с плеча палатку и развернул ее на палубе напротив изгиба переборки.
«Глист, может, и не такой умный, как его хозяин, но укрытие, еду и место для размножения он находит превосходно. Хорошие паразиты невидимы, а лучшие – незаменимы. Кишечные бактерии, хлоропласты, митохондрии – все они когда-то были паразитами, невидимыми в тени огромных существ. А теперь хозяева не могут без них жить».
Конструкция надулась, превратившись в подобие лукообразного ромба. Она распухла, как иглу, слилась со стенами и полом позади себя. Палатка не слишком отличалась от той, что Дэн оставил в пустыне; пьезоэлектричество, поддерживающее ее структуру, питало графический интерфейс внутренней оболочки. Брюкс провел указательным пальцем по центру двери, и мембранные половинки аккуратно раскрылись, как мышечная перегородка, разрезанная пополам.
«А некоторые идут дальше и берут власть, закапываются и меняют проводку носителей прямо на уровне синапсов. Двуустки, саккулины, токсоплазмы. Безмозглые твари – все. Неразумные создания, которые превращают непостижимо больший интеллект в марионетку».
Он опустился на колени и заполз внутрь. Встроенный гамак прицепился к внутренней поверхности палатки, готовый по любому прикосновению отклеиться от стены и развернуться. Стандартная конфигурация предусматривала пространство, в котором можно было, максимум, ходить на карачках, но Брюксу не хотелось ничего увеличивать. К тому же теснота казалась странно уютной здесь, на самом дне оси, когда лишь несколько слоев сплавов и изоляции отделяли человека от звездного барабана небес, крутившегося прямо под ногами.
«Значит, я – паразит? Прекрасно. Это почетный титул».
Здесь внизу, укрывшись в теплой и саморегулируемой крохотной палатке, Дэн был настолько тяжел, насколько ему позволял «Венец». Он даже чувствовал стабильность и причастность. Правда, не безопасность, но Брюкс даже умудрился не сильно заострять внимание на том, как сильно его жилище напоминало нору: насколько глубоко сидело в земле и насколько далеко находилось от других обитателей этой карманной экосистемы. Прижавшись к палубе, Брюкс изо всех сил старался не замечать, что похож на мышь, забившуюся в самый дальний угол огромного стеклянного террариума с кобрами, где лампы светят так ярко, как могут.

Если вам предоставят выбор, вы будете верить, что действуете свободно.
Реймонд Теллер 

Каждый отсек начинался одинаково. Одна и та же отдельно стоящая система жизнеобеспечения; защелкивающаяся и растягивающаяся рамка, чтобы разделить жилое пространство по личным вкусам. Одна и та же базовая кухонная панель на переборке с туалетом на другой стороне. В любом помещении можно было найти аварийные блоки, совместимые с наиболее популярными моделями скафандров и саркофагов для дальних перелетов (последние в комплект не входили). Похоже, монахи оптом закупили популярные многоцелевые персонариумы «Боинга» в стандартной комплектации и в последний момент прикрепили их к концам осей. Если бы случилось невероятное, и одна из осей сломалась, а отсек полетел бы в космос сам по себе, корпорация гарантировала, что люди смогут жить внутри такого отсека год (при условии полной инертности).
Конечно, индивидуальные особенности жильцов учитывались. Например, фабрикатор на камбузе готовил еду со вкусом. Когда Брюкс спустился позавтракать, единственным теплым телом поблизости оказался Мур. Поначалу полковник в ответ не улыбнулся – Дэн сразу признал устремленный вдаль взгляд человека, странствовавшего по КонСенсусу, – но звук шагов вернул Мура в скудный мир реальности.
– Дэниэл.
– Не хотел тебя беспокоить, – солгал Брюкс. Он очень этого хотел и, прежде чем выдвинуться на поиски провианта, ждал, пока разреженные созвездия в интеркоме «Венца» не выстроятся особым образом: Лианна и Мур – на камбузе, Валери где-то еще.
Полковник отмахнулся:
– Мне все равно нужно сделать перерыв.
Брюкс приказал фабу распечатать тарелку с французским тостом и беконом:
– Перерыв от чего?
– Пришли данные телеметрии с «Тезея», – объяснил Мур. – Того, что от нее осталось. Привожу все в порядок перед главным событием.
– А что, мы будем участвовать в главном событии?
– Ты о чем?
Брюкс одной рукой перенес тарелку на стол (к ароматам сиропа и масла, поднимавшимся от тарелки, примешивались слабые бензиновые оттенки) и сел.
– Карлики среди гигантов, так? У меня возникло ощущение, что для исходников в операции активная роль не предусмотрена.
Он попробовал полоску бекона. Неплохо.
– У них свои причины быть здесь, – холодно ответил Мур. – У меня свои.
В его тоне явственно слышалось: «И это не твое дело».
– Ты много общаешься с этими парнями, – предположил Дэн.
– С кем?
– Двухпалатниками. Постлюдьми.
– Они – не постлюди. Пока нет.
– А как ты различаешь? – Это была лишь наполовину шутка.
– Иначе мы в принципе не могли бы с ними говорить.
Брюкс проглотил шарик фальшивого французского тоста:
– Они могли бы говорить с нами. По крайней мере некоторые.
– А зачем? Мы их практически не понимаем даже в нынешнем состоянии. И… у тебя есть дети, Дэниэл?
Брюкс покачал головой:
– А у тебя?
– Сын, Сири. Он – не совсем исходник. Правда, близко не подошел к дальнему берегу, но даже с ним иногда трудно… связаться. Может, такое сравнение для тебя мало значит, но… все они – наши дети, дети человечества. Но даже сейчас они практически не обращают на нас внимания. А как только перевалят через край… – Он пожал плечами. – Как быстро ты решишь, что у тебя есть занятия поинтереснее, чем болтать со стаей капуцинов?
– Они – не боги, – мягко напомнил Брюкс.
– Пока нет.
– И никогда ими не станут.
– Это простое отрицание.
– Всяко лучше, чем коленопреклонение.
Мур печально улыбнулся:
– Да ладно тебе, Дэниэл. Ты сам знаешь, какой могущественной может быть наука. Тысяча лет на то, чтобы вскарабкаться от призраков и магии до технологии. И полтора дня, чтобы спуститься от технологии обратно, к призракам и магии.
– Я думал, они не пользуются наукой. И в этом смысл.
Мур еле заметно кивнул:
– В любом случае, если поставить исходников против Двухпалатников, последние каждый раз будут на сто шагов впереди.
– И ты спокойно к этому относишься.
– Мое отношение не имеет значения. Таков порядок вещей.
– Это… фатализм какой-то. – Брюкс оттолкнул пустую тарелку. – Дальний берег, пропасть между гигантами и капуцинами…
– Это не фатализм, – поправил его Мур. – А вера.
Дэн пристально посмотрел через стол, пытаясь решить, не дразнит ли его Джим. Тот бесстрастно взглянул на него в ответ.
– А тот факт, что нас кто-то подстрелил? – намеренно продолжил Брюкс. – И ты сам сказал, что это, скорее всего, траны.
– Я так сказал? – Казалось, Мур нашел это забавным. – К счастью, в нашем углу собралась неплохая команда с такими же способностями. Честно, я бы не волновался.
– Ты слишком им доверяешь, – тихо произнес Дэн.
– Это ты постоянно так говоришь, хотя не знаешь их так, как знаю я.
– Слушай, ты действительно думаешь, что знаешь Двухпалатников? Ты же сам называешь их гигантами. Мы понимаем их цели не больше, чем цели умных облаков. Но ИскИны, по крайней мере, не вскрывают нам мозг и не копаются там, как…
Мур какое-то время молчал, а потом:
– Лианна.
– Ты знаешь, что они с ней сделали?
– Не совсем.
– О том я и говорю. Никто не знает, даже она сама. Они вырубили ее на четыре дня, а когда Лианна проснулась, то превратилась в подобие «китайской комнаты». Кто знает, что сделали с ее мозгом, осталась ли она прежней личностью?
– Не осталась, – спокойно отрезал Мур. – Изменишь проводку – изменишь машину.
– И я о том.
– Она сама согласилась, вызвалась добровольцем. Работала как проклятая и расталкивала всех на своем пути, чтобы добраться до переднего края, пройти отбор.
– Это не осознанное согласие.
Снова поднятые брови:
– Почему же?
– Как оно может быть осознанным, если личность когнитивно не способна понять, на что соглашается?
– Ты хочешь сказать, что Лианна умственно неполноценная, – подытожил Мур.
– Я хочу сказать, что мы все такие. По сравнению с роями, вампирами, техноконтурниками и всей этой…
– Мы – дети.
– Да.
– Которым не доверяют самостоятельное принятие решений.
Брюкс покачал головой:
– Не в таких вопросах.
– Нам нужны взрослые, чтобы делать выбор за нас.
– Мы… – Дэн замолк.
Мур взглянул на него, и по его губам скользнул призрак улыбки. Потом взял со стены «Гленморанджи»:
– Выпей. Так будущее проходит легче.

«Незримо передвигаясь по внутренностям хозяина, паразит захватывает над ним контроль».
Брюкс пролез в центральную нервную систему «Тернового венца» и подчинил ее своей воле. Лианна, как обычно, сидела в трюме со своими беспомощными и всемогущими повелителями. Иконка Сенгупты светилась в Центральном узле. Мур якобы пребывал в Комнате отдыха, но видео из отсека доказывало, что это ложь: там было лишь его тело, функционировавшее на автопилоте, пока закрытые глаза танцевали в КонСенсусной реальности, которую Дэн мог только представить.
Похоже, есть ему придется в одиночку.
Теперь тревога стала постоянной: она сверлила подсознание с постоянством зубной боли, стала частью Брюкса, почти незаметной, пока неожиданный холодок не пробегал по спине. Панические атаки в осях, отсеках, в его собственной треклятой палатке. Они случались нечасто и длились недолго. Но для напоминания о себе хватало, чтобы паранойя не ослабевала.
Пока Дэн поднимался по оси, в кишках от страха вновь стал проворачиваться нож. Брюкс заскрипел зубами и быстро закрыл глаза, пока конвейер тащил его мимо зоны ужаса (это действительно помогало), и расслабился, когда отрезок с привидениями исчез внизу. Добравшись до вершины, Брюкс отпустил поручень, влетел в Центральный узел, пронесся над люком, ведущим в основной хребет (сейчас наполовину суженным – туда еле пролезало человеческое тело), оттолкнулся и…
Тихий влажный звук. Всхлип из северного полушария, прерванный вздох.
Кто-то плакал.
Там была Сенгупта. По крайней мере несколько минут назад.
Брюкс откашлялся:
– Эй! Там кто-нибудь есть?
Легкий шелест. Тишина и вентиляторы.
«Так, хорошо…»
Он возобновил движение по выбранному курсу, перелетел к оси в камбуз, вывернулся и, скрючившись, протиснулся внутрь. Даже поздравил себя, когда ловко ухватил кольцо конвейера и полетел головой вперед, медленно поворачиваясь вокруг поручня, пока вниз не стали смотреть ноги. Еще два дня назад все эти трубы и переменные векторы гравитации сбивали с толку.
Валери поймала его на полпути.
Дэн не заметил, как она подобралась: летел лицом к переборке. Может, сверху на мгновение мелькнула тень, за долю секунду до легкого прикосновения между лопаток: будто кончик ножа скользнул вдоль позвоночника, и спину вскрыли, как расстегнули молнию. Брюкс даже ничего не понял, а продолговатый мозг уже отреагировал, распластал и заморозил его, точно перепуганного кролика. К тому моменту, когда Дэн опять смог двигаться, вампирша прошла мимо, а он остался жив.
Дэн посмотрел вниз, вдоль длинного туннеля, который она без единого звука пролетела головой вперед. Валери ждала его на дне оси: белая, голая, похожая на скелет. Гибкие, напоминавшие канаты мускулы обвивали кости. Правой ногой она отбивала по металлу странный тревожащий ритм.
Конвейер тащил Брюкса прямо ей в руки.
Он отпустил поручень и прыгнул через всю ось к неподвижной безопасности лестницы. Пропустил первую ступеньку, ухватился за вторую: от остаточной инерции плечо чуть не выскочило из сустава. Ноги заскребли, пытаясь найти опору, с трудом нашли ее. Брюкс вцепился в лестницу, а конвейер потоком струился с двух сторон, вверх и вниз.
Валери смотрела на него. Он отвернулся.
«Она лишь дотронулась до меня, боже мой! Я едва ее почувствовал. Может, это была случайность».
Не случайность.
«Она не угрожала, не подняла руку. Она просто сидит там. И ждет.
И не в своем отсеке. И на яркий свет ей плевать – опять Мур соврал».
Брюкс не сводил глаз с переборки. Он мог поклясться, что чувствует, как скалится Валери.
«Она – еще один гоминоид-неудачник. И все, больше ничего. Без наших лекарств не перенесет и парочку прямых углов, свалится в конвульсиях. Очередная природная лажа, еще один вымерший монстр, уже десять тысяч лет как дохлый».
И воскрешенный. Жутко видеть, насколько ей комфортно в будущем. Так хорошо, как Валери, Брюксу никогда не было.
«Если бы не мы, ее бы не существовало. Если бы мы, тараканы, не выскребли остаточные гены и не срастили их. Ее время безвозвратно прошло. Ее в принципе не стоит бояться. Не будь таким трусом, идиот».
– Ты идешь?
Брюкс с трудом посмотрел вниз, устремив взгляд на люк позади нее, вампирша осталась в огромной комфортной зоне низкого разрешения, из которой состоит 95 % человеческого зрения. Он даже умудрился выдавить из себя нечто вроде ответа:
– Я… это…
Руки не хотели отцепляться от лестницы.
– Ну как хочешь, – сказала Валери и исчезла в камбузе.

Сквозь решетку Сенгупта напоминала пиксельную мозаику. Наверное, вернулась из туалета на форпике. Брюкс с пониманием отнесся к тому, что Сенгупта решила отлить, когда Валери проходила мимо.
Пилот ушла в тень за зеркальным шаром. Послышался звук щелкающих пряжек и зажимов, хмыканье, сошедшее за приветствие:
– Думала ты хотел в столовую.
Дэн вплыл в северное полушарие. Ракши натягивали КонСенсусную перчатку на левую руку: средний палец, безымянный, указательный, мизинец, большой. Ее волосы стояли торчком на голове, еле заметно искрясь от статического электричества.
– Валери добралась туда первой.
– Там есть место для двоих. – Правая перчатка: средний, безымянный, указательный…
– На самом деле нет.
Она все еще отказывалась на него смотреть, разумеется. Но улыбка ободряла.
– Эта сука даже не пользуется камбузом, – тон у Сенгупты был заговорщицкий. – Выходит из своего отсека только чтобы нас попугать.
– Как она вообще здесь оказалась? – поинтересовался Дэн.
Ракши что-то сделала с глазами, по-особенному дернула ими, вызвав командный интерфейс.
– Вот. Теперь мы ее увидим. – Она подняла локти и сразу опустила, словно крыльями взмахнула. Брюкс не мог понять, продиктовано движение управлением или обсессивно-компульсивным расстройством. – А меня чего спрашивать?
– Я думал, ты знаешь.
– Это ты был там а я всех вас выловила из атмосферы.
– Нет. В смысле… откуда она вообще взялась? Вампиры должны жить в уютных маленьких комнатках и там сражаться с алгоритмами, решать Большие Проблемы. Они не должны никому угрожать. Их не спустят с поводка – идиотов нет. Как Валери оказалась в пустыне со сворой зомби и военным аэростатом?
– Умные монстрики, – слишком громко ответила Сенгупта (Брюкс нервно посмотрел сквозь дырчатый пол). – На твоем месте я сделала бы пару крестов.
– Без толку. У них в голове встроены лекарственные насосы. Антиевклидики.
– Все меняется исходник. Адаптируйся или умри, – Сенгупта по-птичьи склонила голову. – Я не знаю откуда она взялась. Но работаю над этим. Вообще не верю ей мне не нравится даже как она двигается.
«Мне тоже», – подумал Брюкс.
– Может ее друзья нам подскажут, – сказала Сенгупта.
– Какие друзья?
– Те от которых она сбежала. Я их ищу и – эй ты же у нас крупный биолог да? На конференции ездишь и все такое?
– Был на одной или двух. Я не настолько крупный ученый.
По большей части, он посещал конференции по вирту: гранты были не столь велики, чтобы перемещать реальную биомассу по планете. К тому же последнее время коллеги были совсем не рады его видеть.
– На эту стоило съездить. – Сенгупта закусила губу и вывела архивное видео на стену.
Стандартная запись с плавающей камеры: типичный зал самой типичной конференции. Ракши отключила звук, но вид был более чем знакомый. Первый ряд для профессуры, своими одеяниями больше напоминавшей термохромную и многосоставную скульптуру из плоти; аспиранты в галстуках и блейзерах из самой унылой синтетики. В маленьком загоне сбоку стояла пара десятков телеопов, похожих то ли на огромных палочников, то ли на спаривающиеся шахматные фигуры, – сдаваемые внаем механические раковины для призраков тех, кто не смог раскошелиться на самолет.
Выступающий стоял на самой обычной сцене. За ним возвышался стандартный флеш-экран, на котором вращалась корпоративная голограмма, напоминая собравшимся, где они и на чьи деньги банкет:

«Файзерфарм» представляет: 
22-я биеннале, Мемориальная конференция 
по синтетической и виртуальной биологии 
имени Д. Крейга Вентера 

– Не моя тема, на самом деле, – признал Брюкс. – Я больше по…
– Вот! – каркнула Сенгупта и приостановила запись.
Сначала он не мог понять, что она имеет в виду. Мужчина за кафедрой, застывший посреди движения, махнул рукой в сторону матрицы из портретов, маячивших за его спиной на экране. Обыкновенная, моментально замыливающая глаз групповая диорама, заразившая академические презентации по всему миру: «Я бы хотел воспользоваться возможностью и поблагодарить всех тех замечательных людей, которые помогали мне в исследовании, потому что я никогда, – слышите, суки, – никогда не поставлю их в соавторы».
А потом Брюкс присмотрелся, и у него слегка заныло в желудке.
Там были не сотрудники, а объекты исследования.
Он чуть ли не по пунктам мог перечислить все признаки вампиризма: бледность, лицевая аллометрия, углы скул и мандибул. И глаза: боже, эти глаза. Изображение, пропущенное через три поколения, копия с дубликата изначальной картинки, часть лиц деградировала до кучки темных пикселей, но даже при этом от одного взгляда на них по позвоночнику бежали холодные мурашки.
Дай время – и Брюкс мог все спокойно разложить по полочкам. Но спинной мозг все равно сжимал яйца за миллисекунды до того, как серое вещество говорило, в чем дело.
«Зловещая долина на стероидах», – подумал Дэн.
Только сейчас он заметил текст, сверкавший перед кафедрой – миниатюрную инфу по докладу: «Паглиньо Р. Д., Гарвард. „Доказательства эвристической обработки изображений в сетчатке вампиров“».
Сенгупта побарабанила пальцами, скормила таракану наводку:
– Второй ряд третья колонка.
Лицо Валери. О да.
– Специально делают так чтобы их было сложно отследить, – пожаловалась Ракши. – Постоянно меняют идентификационные коды перевозят с места на место. Постоянно «закрытая информация» и «ошибка файла» и «не можем позволить фронту освобождения вампиров узнать где наши псарни» но теперь я ее достала у меня есть первый кусок пазла.
Вампирша Валери. Лабораторная крыса Валери. Пустынный демон Валери, повелительница умертвий, выжигающая все на своем пути армия в одном лице. И Ракши ее достала.
– Удачи, – сказал Брюкс.
Но пилот уже вызвала очередное окошко, список имен и филиалов. Похоже, докладчики и участники. Некоторые были отмечены флажками. Брюкс прищурился, ища связь между подсвеченными именами.
Вот оно! Постоянное учреждение: институт Саймона Фрезера.
– У нее есть друзья, – почти про себя пробормотала Сенгупта. – И похоже она от них сбежала. Уверена они хотят ее вернуть.

Реальность не исчезает, если вы перестаете верить в нее .
Филип К. Дик

Джим Мур танцевал.
Не было площадки или партнерши, даже зрителей – пока Брюкс не вскарабкался в Центральный узел. На командной палубе царила непривычная тишина: никакого топота, щелчков языком или стаккатных раскатистых ругательств, которые изрыгала Сенгупта, когда система или интерфейс видели что-то не так, как она. Мур был совсем один в захламленном помещении, прыгал с кучи грузовых кубов, отскакивал от случайной поверхности и приземлялся на палубу буквально на долю секунды, приняв идеальный полуприсед, прежде чем снова взвиться в воздух. Одна его рука была крепко прижата к груди, другая била невидимого парт…
«Противника», – понял Брюкс. Эти удары раскрытой ладонью по воздуху и пятка, которая с хрустом врезалась в подвернувшуюся переборку, – боевые движения. Правда, Дэн понятия не имел, сражается полковник с виртуальным партнером в КонСенсусе или представляет его по старинке.
Танцующий воин зацепился за свободную петлю грузовой паутины, свисавшую с решетки, оперся ногами о переборку: Мур стал похож на человеческий трипод, распластанный на стене трехногим пауком. Теперь Брюкс смог ясно разглядеть его лицо: полковник даже не запыхался.
– Хорошо двигаешься, – заметил Дэн.
Солдат посмотрел сквозь него и безмолвно поднял ногу, медленно вращаясь в петле, как мельница на слабом ветру.
– Э…
– Тише.
Брюкс подпрыгнул, когда на его плечо опустилась рука.
– На твоем месте я бы его не будила, – тихо сказала Лианна.
– Он спит? – Дэн снова взглянул на потолок.
Мур вращался все быстрее: голову наклонил вперед, ноги расставил в стороны, петля все сильнее затягивалась между человеком и металлом. В следующее мгновение полковник снова оказался в воздухе.
– Разумеется. – После утвердительного кивка дреды синтета еле заметно покачивались на голове. – Не поняла, ты сам разве бодрствуешь, когда тренируешься? Тебе не скучно?
Дэн не знал, что ей кажется более невероятным: мысль, что он экипирован некой формой лунатизма, или еще более смешная картина отработки ударов.
– Зачем вообще этим заниматься? Доза агониста АМФ-зависимой киназы – и будешь словно камень, даже если целый день валяешься в постели и жрешь конфеты.
– Может, он не хочет полагаться на имплантаты, которые легко взломать. Или от эндорфинов ему лучше спится. Да и старые привычки умирают с трудом.
Мур проплыл над их головами, пронзив воздух. Брюкс невольно пригнулся.
Лианна захихикала:
– Не беспокойся, он нас прекрасно видит, – и сразу уточнила: – Что-то в нем видит, в любом случае.
Оттолкнувшись ногой, она скользнула к лестнице по левому борту:
– Лучше не трать время на этого неудачника: он, как проснется, опять нырнет в файлы с «Тезея». – Лианна дернула подбородком. – Мне тоже надо убить время. Пойдем поиграем лучше.
– То есть…
Но она уже извернулась, как рыба, и нырнула в ось. Дэн последовал за ней в зону с гравитацией, на камбуз, где лежала зеленая бутылка Мура, а он сам прицепил свой фетиш-капюшон к переборке между двумя полосами мятного астродерна.
– Во что поиграть-то? – спросил он, нагнав Лианну. – В догонялки?
Она схватила маску со стены и кинула ему, а сама с глухим звуком одним ловким движением шлепнулась в подвернувшийся гамак.
– Во что хочешь. В «Битву богов». Бокс с обменом телами – тоже веселая штука. Еще есть симы Кардашёва , я в них профи, но обещаю, что дам тебе фору.
Он повертел «Интерлопер Аксессориз» в руках. Фронтальные сверхпроводники уставились на него парой изумленных глаз.
– Ты помнишь, что, по сути, это игровой капюшон, да?
– Я не играю.
Лианна посмотрела на него так, словно Брюкс заявил, что он – гортензия.
– Почему нет-то?
Разумеется, сказать ей он не мог.
– Это не реальность.
– В том и смысл, – объяснила она с удивительным терпением. – Вот почему это называют играми.
– Я не чувствую, что они реальны.
– Ничего подобного.
– Я не чувствую, понимаешь?
– Ничего подобного.
– Я не…
– Не хочу особо настаивать, старомодник, но ничего подобного.
– Не надо рассказывать мне о том, как я чувствую, Ли.
– Да ведь это те же самые нейроны! Один и тот же сигнал бежит по одним и тем же проводам, и мозг не видит разницы между электроном, пришедшим с сетчатки, и тем, который вкололи где-то на полпути. Никакой.
– Я не чувствую, что они реальны, – настаивал Брюкс. – Понимаешь? И я не буду играть с тобой в «Кошачьи звездные порновойны».
– Блин, ну просто попробуй, а?
– Поиграй с ИскИном, у него все равно получится лучше, чем у меня.
– Это не то же…
– Ага!
Лианна, удрученная, потупилась:
– Вот черт! Напоролась на собственный аргумент.
– Уязвлена тараканом, не меньше. Как себя чувствуешь?
– Будто сама разбила себе нос, – призналась она.
Какое-то время оба молчали.
– Ну разочек! Для меня!
– Я не играю.
– Хорошо, хорошо. Спрос не грех.
– Но ты уже спросила.
– Ладно. – Несколько секунд Лианна качалась в гамаке туда-сюда. (В движении виделось что-то странное, еле заметное полуспиральное колебание: Кориолис был мастером тонких приемов.)
– Если тебе от этого станет лучше, – произнесла Лианна через какое-то время. – Я вроде знаю, о чем ты.
– То есть?
– О вещах, которые не кажутся реальными. Я так чувствую себя постоянно и, только играя, ощущаю нечто другое.
– Хм, – Брюкс удивился. – Интересно, почему? – Потом подумал и заметил:
– Возможно, все дело в твоей компании и круге общения.

Рядом с палаткой Дэна кто-то разбил еще одну, прицепил ее, как разбухший лейкоцит, прямо у основания лестницы. Брюксу пришлось прыгнуть вбок прямо со второй ступеньки, чтобы не столкнуться с новой конструкцией. Внутри нее что-то шевелилось и бормотало.
– Привет?
Сенгупта высунула голову наружу и уставилась в пол:
– Таракан.
Брюкс кашлянул:
– Может, ты думаешь иначе, но это звучит не как комплимент.
Похоже, она не услышала Дэна.
– Тебе надо на это взглянуть, – бросила Ракши и опять исчезла внутри. Спустя несколько секунд снова выглянула:
– Ну давай не тормози.
Дэн осторожно присел и залез в палатку, посредине которой скорчилась Сенгупта. Пятна мерцающей информации роились на ткани: колонки цифр, грубые портреты с пластиковой кожей, сделанные компьютерным художником по недостаточным свидетельским показаниям, – ряды… домашних адресов, судя по всему.
– Это что?
– Не твоя забота, – отраженные молнии играли в ее глазах. – Просто один ублюдок который будет кишки жрать когда я до него доберусь. – Она махнула рукой, и коллаж исчез.
– Ты понимаешь, что у них есть целый отсек, отведенный под спальню? – спросил Брюкс.
– Там слишком много народу а этим никто не пользуется.
– Этим пользуюсь я. – «Ладно, проехали».
«В конце концов сосед по комнате – это не так уж плохо», – подумал Дэн. Специально он не стал бы искать компании: хорошие паразиты не привлекают к себе внимания, и неважно, насколько одинокую жизнь они ведут. Но если все пойдет наперекосяк, может, Валери съест Ракши первой, и у него появится время.
– Зацени самый крутой трюк на вечеринке.
Она послала видеозапись на стену: громкие грубые голоса и сверкающие огни; маглевитирующий стол накренился под безумным углом из-за какого-то пьяного придурка, решившего на нем станцевать. Университетский бар. По студенческой обстановке такие места легко узнать в любом уголке планеты, но сейчас Брюкс был уверен, что эта вечеринка проходила в Европе. Субтитры отключили, но он слышал обрывки немецкой и венгерской речи.
Парочка аспирантов в случайном порядке расставили с десяток пустых бокалов из-под пива на столе. Толпа других пела, кричала и оттаскивала прочь стулья, освобождая место под танцы. А слева, за пределами камеры, что-то происходило: антибуйство, неожиданное и заразное исчезновение шума и движения, которое привлекало внимание и тут же распространилось по всему помещению. Камера повернулась к глазу циклона, и у Брюкса перехватило дыхание.
Опять Валери.
Вампирша спокойно прошла в расчищенное пространство, как заведенная пантера, спущенная с поводка и полностью автономная. Она носила дешевую одноразовую ткань из смартпапира, одинаковую для лабораторных крыс и заключенных по всему миру: та казалась абсурдной на фоне ярких одежд, голограмм и биолюминесцентных татуировок. Валери будто не замечала, что нарушает местный дресс-код; не замечала, что люди сбились в толпу, когда она прошла рядом; не замечала, как бормотание сменялось полной тишиной, стоило ей приблизиться. Она смотрела только на бокалы, стоявшие на столе.
Какой идиот-самоубийца привел вампиршу в бар? Насколько обдолбаны были все присутствующие, раз скопом не побежали к выходу?
– Где ты взяла…
– Заткнись и смотри!
Валери один раз обошла стол по кругу. Помедлила мгновение: ее взгляд был рассеян, а на губах играло нечто, похожее на улыбку.
В следующую секунду она прыгнула.
Приземлилась на одну босую ногу, покрыв расстояние в добрых три метра, и резко опустила вторую, притопнув; развернулась, топнула опять и прыгнула – на сей раз выгнувшись назад, через стол, перекувырнулась в воздухе и приземлилась на четыре точки, присев (левая нога, правая нога, правое колено, левая рука); скакнула влево (топнула), отпружинив на руке, и приземлилась рядом с полупьяным студентом – тот уткнулся лицом ей в грудь и благодаря животным инстинктам стал зелено-белым под слоем модифицированных хлоропластов. И сразу вертикальный прыжок на метр вверх, приземление на одну ногу, поворот кругом (притоп) и два шага по диагонали к столу (притоп). Обоими локтями и коленом вампирша со стуком ударилась о древние половицы, сразу отскочив обратно в позицию стоя. Конец. Через секунду камера, трясущаяся, несмотря на лучшие алгоритмы стабилизации картинки, которые мог позволить студенческий бюджет, дала увеличение на стол.
Бокалы были выстроены в идеально прямую линию с равными промежутками.
– Тяжело было найти такое кто-то втихаря протащил ее через запасной выход а если выведешь вампира наружу без авторизации все твоей карьере конец поэтому все доказательства они держали в секрете думаю это была инициация или типа того…
Камера застыла над столом, словно оператор никак не мог поверить в увиденное; потом резко повернулась к монстру, который это сделал. Валери смотрела прямо в объектив, куда-то за тысячи километров от места, в котором находилась, и улыбнулась своей фирменной, вымораживающей внутренности улыбкой. Вампирша даже не запыхалась.
Другие не могли похвастаться такой собранностью. Реальность, наконец, прорвалась сквозь алкоголь, наркотики и дурацкую браваду испорченных детишек, выросших на обещании бессмертия. Теперь они все увидели настоящую черную магию, оказались в присутствии чего-то такого, чьи самые обычные усилия превращали законы движения в форменный телекинез. А из-под ужаса, потрясения и неверия, вероятно, уже пробивалась мысль, что этот огромный интеллект и невероятное владение собственным телом возникли в ходе эволюции с одной-единственной целью.
Охотиться.
Неважно, какие сказки рассказывали на ночь этому привилегированному отродью. Рядом с Валери они были завтраком, а не бессмертными. Брюкс это видел – в том, как они начали уходить, бормоча извинения; как потихоньку продвигались к дверям, стараясь держаться спиной к стене; в том, как даже те, кто притворялся, что они тут главные, отводили глаза и бочком, робко подходили к Валери и слабыми дрожащими голосами говорили, что пора уходить, – все они прекрасно поняли, где их место.
А еще было очевидно, хоть и задним числом, что Брюкс оказался несправедлив к исходникам, выкравшим свою крысу из клетки ради одной ночи свободы. Они могли быть кем угодно, только не самоубийцами. Даже не идиотами. Неважно, что они себе говорили до или после; неважно, кто думал, что ему первому пришла в голову такая идея.
Они ничего не решали сами.

Фетиш-капюшон действительно увеличил кривую обучения, это Брюксу пришлось признать.
Информация, некогда вынужденная ютиться на крючке между полосами астродерна, тут же привольно раскинулась по трем осям и тремстам шестидесяти градусам бесконечного пространства. Опции, с которыми раньше приходилось устанавливать зрительный контакт на смарткраске, теперь выпрыгивали прямо по центру, стоило о них подумать. Данные, которые раньше требовалось читать, повторять и анализировать, теперь, казалось, просто застревали в мозгу от одного взгляда. Дэн, конечно, привык к когнитивным усилителям, но тут, похоже, имел дело с техникой Двухпалатников; кажется, даже хирургические усилители не могли бы обеспечить большей скорости.
Три триллиона узлов и поисковый радиус в десять тысяч ссылок был довольно слабым эхом настоящего Быстронета, но и в нем можно было копаться на протяжении тысячи жизней и не добраться до края. Мгновенное экспертное мнение по миллиону дисциплин. Интерактивные романы, не требовавшие длительного внимания; эйдетические воспоминания от первого лица внедрялись прямо в голову при наличии подходящего интерфейса (у Брюкса такого не было, но капюшон мог справиться с задачей почти так же) и сразу давали человеку все восторги, удивление и опыт от испытанного материала. Можно было не тратить время, проигрывая историю в реальном времени. Нестираемые следы всего того, что ноосфера сочла достойным памяти.
Даже спустя четырнадцать лет «Тезей» был повсюду.
Шок и неверие сразу после Огнепада. Бунты всех цветов радуги: перепуганные орды, спасающиеся от наступающего апокалипсиса и не знающие, куда бежать; демонстрации против сильных мира сего, которые всегда знали больше, чем признавали. Сразу появились мародеры с небольшим объемом внимания, думавшие лишь о том, что из-за этой движухи куча имущества осталась без всякой защиты. Паникующее население забилось под кровать или принялось атаковать парней в униформе, чьи дроны, пушки и закрытые зоны, наконец, после бесчисленных десятилетий привычной бесконтрольности оказались совершенно не готовы к прибытию пришельцев. Десятки тысяч людей возвращались с Небес, боясь новых угроз из реального мира. Миллионы бежали туда же по точно такой же причине.
И «Тезей» – мать всех мегапроектов. Миссия, метафора, символ расколотого мира, объединившегося против общей угрозы. Храбрецы, управлявшие кораблем, крохотная горстка избранных, стоявших за человечество против космоса. Аманда Бейтс – победительница бесчисленных военных кампаний Западного полушария: ее навыки были так обширны, а таланты – столь засекречены, что о ней никто не слышал до самого появления в «команде мечты». Лиза Такамацу – нобелевская лауреатка, лингвист и наставница шести отдельных личностей, живущих в ее голове. Юкка Сарасти – благородный вампир, лев, возлегший подле агнцев и готовый отдать за них свою жизнь. Сири Китон – синтет, посол к послам, мост между…
«Секунду – Сири?»
Брюкс уже слышал это имя. Пока он копался в пыльных воспоминаниях, случившихся до обретения капюшона, на них наслаивались сводки новостей и биография: Сири Китон – синтет, высочайший профессионал в области, где работали исключительно высочайшие профессионалы. Одержим демонами с шести лет, поражен конвульсивным вирусом прямиком из Средневековья, который выжигал ему мозг электрическими бурями. Он убил бы парня на месте, если бы радикальная хирургия не подлатала его, выхватив прямо из лап смерти. Перепуганный, в шрамах, он стал одержимым чем-то новым – яростным, непреклонным стремлением добиться успеха вопреки всему, подчинить, поработить собственный бунтующий мозг и выполнить любую работу, как на Земле, так и на самом краю Солнечной системы, а может, и далее.
(«Он – не совсем исходник…»)
Про его личную жизнь почти ничего не известно. Никаких домашних видео и психологических исследований. Похоже, единственный ребенок в семье. О матери вообще ни слова; имя отца скрыто – он больше напоминает размытую тень, которая отказывается войти в фокус, за исключением одной, вскользь брошенной фразы в «ТаймСпейс»:
«…своей целеустремленности он обязан не только детскому сражению с эпилепсией, но и воспитанием в семье военного…»
Брюкс повертел слова в голове, ища совпадения.
– Так наш полковник Мясник вышел в люди и чуть не грохнул своего ребенка – не знал что ли? – еще до его рождения.
Низкая гравитация людей не любила: Брюкс подпрыгнул от неожиданности так высоко, что врезался головой в потолок.
– Господи! – Он стянул капюшон.
Сенгупта появилась между интерфейсом, растворяющимся в его голове, и бэкапом, проявившимся на переборке позади нее. «Надо посмотреть настройки приватности на этой штуке», – сказал себе Брюкс. Правда, если местные решат взглянуть ему через плечо, никакие настройки им не помешают.
– А ты откуда взялась?
– Я торчу здесь по меньшей мере минут пять.
– Тогда в следующий раз скажи что-нибудь. Объяви о своем приходе, – он потер шишку на голове. – Что ты тут делаешь?
Сенгупта причмокнула губами и бросила взгляд в сторону своей палатки:
– Охочусь на мертвеца.
«Кроме меня на этом проклятом корабле, похоже, летят одни хищники».
– За чем охотишься? На одного из зомби, что ли?
– Нет он не на борту. Я охочусь так же, – она щелкнула пальцами в сторону КонСенсусного дисплея, – как ты сейчас.
Брюкс взглянул на стену: коллаж из фактоидов, палимпсест заказных статей. На биографию это даже отдаленно не походило.
– Джим чуть его не убил?
– Да я так и сказала. – Щелк. Щелк.
– Там говорят, что у Сири была какая-то форма вирусной эпилепсии.
Сенгупта фыркнула:
– Ой ну кто поверит что ему вырезали полбашки из-за какой-то вирусной эпилепсии. Типа парню с зарплатой Мясника пришлось довольствоваться пиявками и опием когда его отродье заболело.
– Так что это было?
– Вирус но другой, – каркнула Ракши. – Вирусная зомбификация.
В неожиданно повисшей тишине слышалось только шуршание вентилятора.
– Чушь, – тихо произнес Брюкс.
– О, он это не намеренно личинка просто попала под огонь. Какой-то злодей сварил подпольный вирус но с тонкими настройками облажался. Его заразе нравились мозги эмбрионов гораздо больше чем мозги взрослых понимаешь? Растущий метаболизм быстрая нейронная подрезка и в общем сначала эту штуку подцепил папочка он заразил мамочку но реально вирус взялся за дело когда пробрался сквозь старую добрую плаценту в третьем триместре. Пожирает мозг быстрее любого фасцита. Беременная просыпается на утро а ее маленький ушлепок уже трясется в судорогах прямо в животе и им повезло по сути это их канарейка в шахте они сразу бегут в больничку колют себе антизомбоиды вовремя чистятся в общем. Но для малыша Сири уже слишком поздно. Он приходит в этот мир бракованным и они конечно пытаются спасти его изо всех сил пускают в ход лучшие лекарства лучшие лечебные сетки но все летит под откос и спустя пару лет начинаются припадки и все они на левом полушарии малыша Китона понимаешь? Ну и Сири выскребли полмозга как гнилой кокос.
– Господи, – прошептал Брюкс и оглянулся против воли.
– О нем не беспокойся он там закопался по уши в своих драгоценных сигналах с «Тезея». – Сенгупта странно приподняла одно плечо. – Но в общем все закончилось хорошо даже лучше чем прежде. У штурмовиков шикарная медстраховка. Дубликат полушария настоящая находка. Сири стал идеальным кандидатом для экспедиции.
– Ужасно так поступать с ребенком.
– Не можешь вырастить код держись подальше от инкубатора. Этот урод небось сделал такое с кучей народа. Армейские ведь так и поступают.
Разумеется, Брюкс видел съемки: тела гражданских, низведенные до ходячего спинного мозга с помощью пары килобайт военизированного кода, настроенного на характерную биохимию разумной мысли. И это было не точное хирургическое изъятие когнитивной неэффективности. Это были не солдаты, способные вернуться в разумное состояние, не запрограммированные телохранители Валери. Нет, такие вирусы просто пожирали сознание и интеллект от коры до гипоталамуса, человечность низводили до первичных инстинктов – бей/беги/совокупляйся. Людей превращали в рептилий.
К тому же это была чертовски прибыльная стратегия для всех, кто сидел на бюджете: дешевая, заразная и ужасно эффективная. Когда оказываешься в паникующей толпе, нельзя сказать наверняка, чего хочет толкающий тебя в спину человек: изнасиловать, разбить голову или просто смыться ко всем чертям. Если же ты – над толпой, то самая современная телеметрия никогда не отличит немертвого от просто уничтоженного; даже тран-техника не могла засечь незначительное охлаждение мозга внутри черепа зомби – ни на расстоянии, ни через крышу или стену, ни в гуще бунта. Оставалось оцепить территорию и держаться против ветра, пока не покажутся огнеметы.
Брюкс слышал, что в Индии для этого завели специальные отряды. Людей с выключателями в голове, которые вышибали клин клином и свою работу делали очень хорошо.
– В общем сам виноват если хочешь знать мое мнение, – протянула Сенгупта.
– Боже, Ракши, – Брюкс покачал головой. – Что ты имеешь против этого парня?
– Ничего что бы я не имела против громил которые мочат людей а потом заявляют «я просто следовал приказам». – Она ткнула носком ноги в невидимый раздражитель. – Послушай я же знаю вы двое вроде как в друзьях и что уж вы там делаете мне по барабану. Говори ему что хочешь только не удивляйся если он тебя нагнет. Бросит в мясорубку в тот же самый момент когда решит что так лучше для общего блага. Да и сам бросится если дело на то пойдет. Клянусь я иногда не понимаю что из этого хуже.
Оба замолчали на какое-то время.
– Почему ты вообще мне об этом рассказываешь? – спросил наконец Брюкс.
– А почему нет?
– Ты не боишься, что я все передам ему?
Сенгупта грубо ответила:
– Ой как будто ты сможешь. К тому же нельзя винить меня если он своими грязными ботинками натоптал по всей базе любой может увидеть. Даже ты.
«Почему я с ней общаюсь?» – в десятый раз спрашивал себя Брюкс. А потом в первый: «А почему она общается со мной?» И он понял, что уже знает ответ. Подозрение родилось, когда Ракши обосновалась по соседству: он ей нравился на свой странный извращенный манер. Не сексуально. Не как коллега или партнер, даже не как друг. Брюкс нравился Сенгупте, потому что его было легко поразить. Она его даже за личность не считала, скорее, принимала за домашнее животное.
Хреновые социальные навыки. Сенгупта была слишком высокомерна, чтобы заботиться об этикете. Она не принимала во внимание социальные сигналы, но читать их умела. Дэна, по крайней мере, расколола быстро: он бы ни при каких обстоятельствах не рассказал Муру о том, что узнал про его сына. Только не Брюкс.
Он был очень хорошим мальчиком.

При следующей встрече с Лианной Дэн не смог ее заметить.
Сначала услышал голос: «Эй, берегись, тут…» – буквально за секунду до того, как отсек безумно накренился вбок, а боль вонзилась сверху… или с…
На самом деле, он не понял, откуда пришла боль, но ощущения оказались до омерзения реальными.
– Святой Боже, Дэн, ты что, ничего не видел? – Лианна магически возникла за столиком в столовой, пока он моргал, лежа на палубе.
«Стол, – понял Брюкс. – Я врезался в стол».
Он помотал головой, пытаясь разогнать туман внутри.
Лианна опять исчезла…
– Эй!
…и тут же появилась.
Брюкс поднялся и стянул свой фетиш-капюшон, чувствуя, как ноет голень.
– Что-то с этой штукой не так. Она портит мне глаза.
Латтеродт взяла маску и повертела ее в руках:
– Выглядит нормально. А что ты с ней делал?
– В Быстронете лазал. Думал, что поставил закладку на статью, но так и не смог ее найти.
– Ты поиск шифровал?
Брюкс покачал головой. Лианна дистанционно сфокусировалась на КонСенсусе:
– Шпиндель с соавторами? «Гамма-протокадерин и роль ортолога PCDH11Y»?
– Да, она.
– Все на месте, – она нахмурилась и передала ему капюшон. – Попробуй снова.
Он натянул устройство на голову. Результаты поиска появились в воздухе прямо перед ним, но Шпинделя среди них не оказалось.
– По-прежнему ничего нет.
Лианна хмыкнула и исчезла.
– Ты где? Как будто раство…
Она наклонилась перед ним, возникнув словно из ниоткуда.
– …рилась.
– А, вот в чем проблема, – сказала Лианна и сняла маску с его головы. – Индуцированный геминеглект. Скорее всего, поврежден сверхпроводник.
– Геминеглект?
– Понимаешь, почему нужно вставить имплантаты? С ними ты сейчас просто вызвал бы ссылку и сразу узнал, о чем я говорю.
– А ты понимаешь, почему я ничего себе не ставлю? – Брюкс сотворил определение из смарткраски. – Никому не придется вскрывать мне голову, чтобы заменить сломанный сверхпроводник.
Поврежденные мозги разделяли организм посередине и одну часть просто отбрасывали: в результате разум не воспринимал левую сторону тела, в принципе не осознавал, как там может что-то находиться. Люди расчесывали волосы на правой стороне головы только правой рукой и видели еду исключительно на правой стороне тарелки. Люди забывали про половину Вселенной.
– Кошмар какой-то, – Брюкс пришел в ужас.
Лианна пожала плечами:
– Как я уже говорила, сверхпроводник накрылся. Но у нас есть запчасти: так быстрее, чем фабить замену.
Он последовал за ней сквозь потолок.
– Ты мне так и не сказал, почему настолько старомоден, – бросила Лианна через плечо.
– Боюсь вивисекции и дефектов в сверхпроводниках. Мы об этом говорили.
– Вещи ломаются только по одной причине: из-за старой убогой техники. Имплантаты склонны к повреждениям меньше, чем твой собственный мозг.
– Значит, они работают безупречно, а потом какой-нибудь спамбот взломает их, и я с радостью побегу покупать годовой запас пены для кошачьих ванн.
– Слушай, в усилителях, по крайней мере, файерволлы стоят. Хакнуть голый мозг гораздо легче, если ты об этом беспокоишься. Хотя, – добавила она, – я думаю, у тебя другие проблемы.
Брюкс вздохнул:
– Да, другие.
– И какие?
Они появились в южном полушарии. Отражения, тонкие как угри, скользили по зеркальному шару, пока они проходили мимо.
– Знаешь, что такое воронковый водяной паук? – спросил Брюкс.
После еле заметного сомнения:
– Теперь знаю. – И спустя секунду: – О! Нейротоксины.
– Не просто нейротоксины. Этот был особенный. Может, с фармы сбежал или кто-то в свободное время с кодом баловался. Вероятно, при других обстоятельствах этот маленький урод даже приносил пользу, откуда мне знать? В общем, мелкий поганец от меня смылся. Но сначала укусил, прямо вот тут, – Дэн растопырил пальцы одной руки и ущипнул себя за кожу между большим и указательным пальцами, – и спустя десять секунд я уже валялся на земле. – Он тихо фыркнул. – Этот случай научил меня брать образцы только в перчатках.
Они гуськом пересекли экватор. В северном полушарии никого не было.
– Но паук же тебя не убил, – проницательно заметила Лианна.
– Нет, конечно. Только после него у меня дикая аллергия на нанопористые антиглиальники. Стоит мне поставить любой прямой нейроинтерфейс – и техника закончит то, что начал этот мелкий хмырь.
– Они могут все исправить, ты знаешь? – Лианна оттолкнулась от палубы и полетела к передней лестнице. Брюкс стал карабкаться за ней.
– Могут. И я могу всю оставшуюся жизнь глотать какое-нибудь патентованное средство, а «Файзер-Фарм» будут держать меня за яйца, каждый раз меняя условия контракта. Или мне могут вырвать и заменить всю иммунную систему. Или придется принимать пару пилюль каждый день…
Форпик. Садок с трубами и шлангами, инженерный подвал на самой вершине корабля. Сантехника, стыковочные люки, огромные широкие полосы с инструментами, скафандрами и полным арсеналом для выхода в открытый космос. Допотопные контрольные панели на тот катастрофический случай, если кому-нибудь понадобится ручное управление. Затхлый ветерок обдул лицо Брюкса, вырвавшись из вентилятора наверху: Дэн почувствовал во рту привкус масла и электричества. Из переборки по правому борту торчал стыковочный шлюз, похожий на колпак колеса из фольги диаметром в три метра; чуть меньший, размером всего-то с человека, играл в напарника на противоположной стороне отсека. Скафандры дрейфовали в альковах, как спящие серебряные личинки. Отверстия и панели заполонили все пространство между опорами, баками с жидким кислородом и поглотителями углекислого газа: шкафы, ящики и даже дверь в туалет, приспособленный под разную силу тяготения.
Лианна вскрыла один из шкафчиков и стала копаться внутри.
Наверх вела еще одна лестница – из форпика, вдоль шпиля из тускло освещенных перекладин. Согласно карте, там располагалась афферентная группа сенсоров. Маневровые двигатели. И парасоль: большой широкий конус из программируемого метаматериала, за которым «Венец» спрячется, когда Солнце окажется слишком близко. Фотосинтетический, судя по спецификациям. Брюкс не знал, сможет ли это устройство обеспечить достаточное количество электронов для запасного двигателя, который сейчас собирали Двухпалатники, но, по крайней мере, с горячим душем проблем не было.
– Все, нашла, – Латтеродт, улыбаясь, держала в руке жирную на вид серую шайбу.
Правда, улыбка быстро исчезла: прямо на глазах Брюкса ее сменила гримаса неподдельного ужаса, Лианна смертельно побледнела.
– Ли?..
Она с шумом вдохнула и задержала дыхание. Уставилась мимо правого плеча Дэна так, будто он стал невидимым. Брюкс повернулся, ожидая увидеть монстра, однако не заметил ничего, кроме шлюза. И ничего не услышал, кроме щелчков и вздохов «Тернового венца», говорившего с самим собой.
– Ты слышишь? – прошептала Лианна. Ее глаза метались перепуганными саккадами. – Это… тиканье…
Брюкс слышал только вздохи переработанного воздуха, текущего в тесное пространство, и тихий шелест пустых скафандров, колыхавшихся на ветру. Слабые глухие звуки движений внизу: скрежет, тяжелый и быстрый топот. Он оглядел отсек, провел взглядом по альковам, шлюзам…
И вдруг что-то услышал: четкий, тихий, аритмичный звук. Не столько тиканье, сколько пощелкивание – так щелкают языком. Оно было голодным и шло сверху.
В желудке Дэна словно что-то оборвалось. Ему не нужно было смотреть, он бы не осмелился. Каким-то образом чувствовал ее там, на стропилах: темную хищную тень, наблюдавшую за ними оттуда, куда не мог добраться свет.
Кто-то постукивал зубами.
– Черт, – прошептала Лианна.
«Она не может здесь быть», – подумал Дэн. Он же проверил схему перед тем, как уйти с камбуза. Всегда проверял. Иконка Валери, как обычно, висела в своем отсеке – зеленая точка среди серых. Похоже, она действительно очень быстро двигалась.
Стук и щелканье зубов уже казались такими громкими, что он не понимал, как не замечал их раньше. В этом звуке не было закономерности, регулярного предсказуемого ритма. Иногда тишина между щелчками, казалось, тянулась вечно и сводила с ума банальным напряжением; а иногда неожиданно обрывалась, буквально через долю секунды.
– Давай… – Брюкс сглотнул, попытался снова. – Давай отсюда…
Но Лианна уже направилась вниз.
В Центральном узле царили яркий свет и стерильные тени: мягкое свечение стен прогнало все страхи в подвал, где им было самое место. Несколько смущенный, Брюкс взглянул на Лианну, пока они обходили зеркальный шар.
В ней не было ни смущения, ни робости. Пожалуй, она казалась даже более взволнованной, чем когда они стояли на форпике.
– Похоже, она взломала сенсоры.
– В смысле?
Лианна пошевелила пальцами в воздухе, и на переборке появился ИНТЕРКОМ. Сенгупта была на корме, рядом с трюмом, Мур – в комнате отдыха. Иконка Валери ободряюще сияла зеленым в ее личном отсеке вместе с серыми точками.
– Корабль больше не знает, где она находится. Вампирша может оказаться где угодно. За любой дверью.
– Зачем она это делает? – Брюкс заглянул в дыру на потолке, когда Лианна ухватилась за лестницу. – Чем она вообще занималась наверху?
– А ты ее видел?
Он покачал головой:
– Не смог посмотреть.
– Я тоже.
– Значит, мы не знаем наверняка, была Валери наверху или нет.
Лианна выдавила из себя нервный смешок:
– Хочешь вернуться и проверить?
Здесь, среди яркого света и сверкавших машин, было трудно не чувствовать себя полным идиотом. Брюкс опять покачал головой:
– Даже если она там, что такого? Она же не под арестом. К тому же Валери ничего не делала, только зубами скрипела.
– Она – хищница, – заметила Лианна.
– Она – садистка. Специально действует мне на нервы с самого начала полета; думаю, ее это возбуждает. Джим прав: если бы она хотела нас убить, мы бы уже сыграли в ящик.
– Может, именно так она нас и убивает. Вдруг она – мамбо ?
– Мамбо, значит.
– Вуду работает, старомодник. Страх вклинивается в сердечные ритмы, адреналин убивает сердечные клетки. Можно буквально напугать кого-то до смерти, если правильно взломать симпатическую нервную систему.
«Ну вот, теперь у нее и вуду реально, – подумал Брюкс. – Чего не сделаешь, чтобы приписать плюсик к могуществу религии».

Поднимаясь, Брюкс столкнулся с Муром, который направлялся вниз.
– Привет, Джим.
– Дэниэл.
Последнее время они встречались редко. За едой или после нее, во время светло-синего дня или более теплых оттенков ночного цикла полковник не вылезал из КонСенсуса. Он никогда не говорил, что там делает. Разумеется, зубрил информацию об «Икаре» и исследовал телеметрию, которую послал «Тезей», прежде чем исчезнуть в тумане. Но детали Мур держал при себе, даже когда выходил передохнуть.
Брюкс остановился у подножия лестницы, ведущей на камбуз.
– Эй, кино посмотреть не хочешь?
– Что?
– «Молчание кукурузы». Вроде игры, которую можно только смотреть. Ли говорит, это еще с тех времен… ну, знаешь, когда не умели внедрять желания прямым путем. Приходилось манипулировать людьми, чтобы те испытывали эмоции с помощью сюжета, персонажей и всего такого.
– Искусство, – сказал Мур. – Я помню.
– Довольно грубо по нынешним стандартам, но тогда эта штука завоевала кучу наград за нейроиндукцию. Ли нашла ее в памяти и дала ссылку. Говорит, стоит посмотреть.
– Эта женщина тебя достает, – заметил полковник.
– Это дурацкое путешествие меня достает. Ты в деле?
Он покачал головой:
– Я исследую телеметрию.
– Ты уже неделю с ней возишься. Не выныривая.
– Много данных.
– А я думал, они вошли и сразу вырубились.
– Так и было.
– Ты же говорил, передача прекратилась практически мгновенно.
– «Практически» – относительный термин. У «Тезея» было больше глаз, чем у маленькой корпорации. Понадобиться целая жизнь, чтобы просеять несколько минут этого сигнала.
– Для исходника, конечно. Но Двухпалатники, я уверен, держат руку на пульсе.
Мур посмотрел на него:
– А я думал, ты не одобряешь слепую веру в высшие силы.
– Я не одобряю, когда человек ломает спину и таскает на себе валуны, когда у него на сетчатке есть ключ от грузового подъемника через дорогу. Ты сам говорил: они опережают нас на сотню шагов. А мы тут просто так, катаемся.
– Необязательно.
– Почему?
– Мы здесь, а они будут в декомпрессии еще шесть дней.
– Ну да, – вспомнил Брюкс. – Мы проверены в полевых условиях.
– Потому нас с собой и взяли.
Дэн скривился:
– Меня взяли, потому что я попал под колеса, и мою тушку из милосердия решили не оставлять на обочине.
Полковник пожал плечами:
– Это не значит, что они не ухватятся за любую возможность извлечь из тебя пользу, если таковая представится.
От воспоминаний у Брюкса закололо в кончиках пальцев. «Возможности, – понял он с неожиданным туповатым удивлением. – Одну я точно упускаю».

Это было окно в самом грубом смысле слова: массивная панель из прозрачного сплава, вставленная в кормовую переборку. Ни увеличений, ни изменения размеров, обошлось даже без тактических разноцветных дисплеев на поверхности. Отключить его было можно, только если кто-то с той стороны опустил бы противоударный щит. Прозрачная непроницаемая дыра в корабле – круглый иллюминатор, ведущий в террариум пришельцев, где, стоило миновать призрачное отражение собственного лица, странные гипербарические создания строили чудовищные артефакты из песка и кораллов. Их глаза мерцали в сумраке зелеными звездами.
Шестеро монахов отдыхали, подвешенные в медицинских коконах, словно спящие личинки в ожидании зимы. Другие целеустремленно, как муравьи, двигались на фоне теней и недостроенных машин, запутанного индустриального пейзажа из резервуаров, штабелей керамических сверхпроводников и массивных труб, под которыми мог, не нагибаясь, пройти человек. Брюкс был почти уверен, что лоскутная сфера, которую местные обитатели собирали в центре трюма, станет камерой термоядерного синтеза.
Пара Двухпалатников съежилась в сторонке, спиной к спине, в подобии безмолвного общения. Рядом с ними парила блестящая желатиновая сфера. Кто-то еще (Эванс, вот кто) схватил находившийся рядом инструмент и швырнул его к правому борту. Тот парил, лениво кувыркаясь, пока Ходоровска не выхватила его прямо из воздуха, не отрывая глаз от детали, которую держала в другой руке.
Она даже не посмотрела наверх, хотя, конечно, знала о летевшей к ней штуке. Правда, никакой «ее» не было. Не сейчас, по крайней мере. Не было ни Эванса, ни Офоэгбу.
Существовал только рой.
Как там говорил Мур? Когнитивный подвид. Но полковник ничего не понял. Лианна тоже: только сегодня утром она со слепотой энтузиаста поделилась с Брюксом очередным откровением, перечислив тихим благоговейным голосом все разрезы и склейки, которые сильно улучшили ее хозяев: «Никакого подавления целевой сети и рефлекса Земмельвайса. У них иммунитет к слепоте невнимания и гиперболическому дисконтированию. И, старомодник, синестезия: они одним трюком обнулили миллионы лет сенсорных искажений. Рандомизировали все ошибки за раз. Это не обычная тема с чувствами и не просто чувство цвета или вкус звука. Они могут буквально видеть время…»
Будто это хорошо.
В каком-то смысле – да. Все предчувствия, правильные или нет, сохранявшие жизнь виду на саваннах плейстоцена, сейчас, по большей части, стали ошибочными. Ложноотрицательные и ложноположительные результаты, моральная алгебра толстяков, которых сталкивают на рельсы перед поездом. Назойливая эмоциональная вера, что дети приносят тебе счастье, хотя все данные указывают на обратное. Высокоамплитудная боязнь акул и чернокожих снайперов, которые никогда вас не убьют, зато полное равнодушие к токсинам и пестицидам, хотя они-то как раз способны доставить немало проблем. Разум настолько сгнил от заблуждений, что в некоторых случаях его требовалось буквально повредить, прежде чем он мог принять по-настоящему рациональное решение. Но, если бы какая-то мать с опухолью в мозге оставила ребенка в горящем доме и при этом спасла из того же пожара двух незнакомцев, мир назвал бы ее монстром, а не восславил рациональность морали в кризисной ситуации. Черт побери, рациональность как таковая – благородная человеческая способность рассуждать – эволюционировала не для поиска истины, а лишь для победы в спорах, для установления контроля, чтобы подчинить других своей воле с помощью логики или софистики.
Правда никогда не входила в число первоочередных задач. Если вера в ложь помогала генам размножаться, система верила этой лжи всем своим сердцем.
Ископаемые чувства. Без них лучше – стоит перерасти саванну и решить, что истина все-таки имеет значение. Но человечество определили не руки, ноги или прямохождение. Оно развивалось синапсами, а не только противостоящим большим пальцем. Ошибочные интуитивные ощущения стали фундаментом для проклятой филогенетической ветви. Капуцины чувствовали эмпатию. У шимпанзе есть врожденное понятие честной игры. Можно посмотреть в глаза любой кошке или собаке и увидеть там связь, наследие общих подпрограмм и эмоций.
Двухпалатники вырезали это родство во имя чего-то, что их недоразвитые прародители называли истиной, и заменили его чем-то другим. Они выглядели как люди. Их клеточный метаболизм железно укладывался в кривую Клайбера. Но назвать их просто когнитивным подвидом значило бы страдать отрицанием, граничащим с безумием. Вся проводка в этих черепах не принадлежала классу млекопитающих. В их сверкающих глазах не было ничего, кроме…
– Привет.
В окне вверх ногами присело отражение Лианны.
Дэн повернулся, когда она стала вытаскивать скафандр из ниши.
– Привет.
Он снова уставился в террариум. Стоявшие спина к спине Двухпалатники закончили свой транс на двоих; они повернулись, одновременно погрузили руки в дрожавшую сферу («Вода», – понял Брюкс, лишь капля воды) и вытерли их полотенцем, прикрепленным к переборке.
– Я не знал, – почти шепотом произнес он, словно боялся, что его услышат через переборку. – Как они работают. Что они… такое.
– Да ну, – она проверила уровень кислорода в скафандре. – А я думала, глаза их выдают.
– Я предположил, что это просто ночное видение. Черт побери, да я знаю людей, которые ретроактивируют флуоресцентные протеины ради моды.
– Это сейчас. Раньше их использовали…
– Как диагностические маркеры. Я узнал. – После того как Мур надоумил его внимательно посмотреть на заразу, после которой трупы скручивало, будто коряги в Орегонской пустыне.
Она по-прежнему сидела в его собственной крови, и все получилось как-то чрезвычайно легко: лаборатория без всяких трудностей изъяла химеру, разложила ее на составляющие и распяла каждый кусочек, наставляя Брюкса. Стрептококковые подпрограммы, вырванные из некротического миелита; вирусные энцефалиты, которых сорвали с обычной должности помощников при энцефалите лимбической системы и отправили на повышение, правда, не вверх, а вбок; полисахариды в клеточных стенках с любовью к слизистой оболочке носа. Горстка синтетических подпрограмм, выстроенных с нуля, которые склеивали эти несовместимые части и не давали им бороться друг с другом.
Тайна роя хранилась в самом сердце этого собранного по кускам вируса: подпрограмма, атакующая особенную мутацию в гене p53. Естественно, Дэн задал поиск по этой мутации и никаких прямых попаданий не нашел. Но и ближайшей хватило, чтобы раскрыть секрет: опухолевый антагонист, запатентованный лет тридцать назад. Словно кто-то превратил противораковое средство в оружие.
– Тебя это не беспокоит? – поинтересовался Брюкс.
Скафандр уже проглотил Лианну до пояса.
– А должно?
– Они же опухоли, Ли. Мыслящие опухоли.
– Это довольно грубое и чрезмерное упрощение.
– Возможно, – он не стал выкладывать все детали.
Пониженный уровень метилирования, CpG-островки, метилцитозин  – сплошная черная магия. Точное и намеренное изнасилование определенных метилирующих групп, и в результате промежуточные нейроны превращались в раковые опухоли: невероятное синаптическое цветение умножало каждую цепь в тысячу раз. Насколько понял Брюкс, радостным крещением в процессе не пахло, в перерождении не было экстаза. Вместо него начинался стремительный рост сорнякового электричества, который практически убивал адепта, вырывая с корнем все цепи возрастом в шестьдесят миллионов лет.
В одном Лианна была права: превращение оказалось изощренным и сложным настолько, что человеческое воображение перед ним пасовало. Его контролировали с молекулярной точностью, укрощали препаратами и черной магией, чтобы рост клеток не перешел в буйную стадию. Однако после всех ритуалов и заклинаний, когда операция подходила к концу, и пациента зашивали, все сводилось к одному: Двухпалатники превращали свои мозги в раковые опухоли.
– Я так переживал из-за Лаккетта, – Брюкс покачал головой от собственной глупости. – Мы оставили его там умирать, всех бросили. Хотя он все равно погиб бы, так? Как только стал бы членом ордена. Каждую извилину, которая делала его тем, кто он есть, сожрал бы рак и заменил ее чем-то…
– Лучшим, – закончила мысль Лианна.
– Это как посмотреть.
– В твоих устах все звучит ужасно. – Со щелчком закрылись клапаны на запястьях. – Но знаешь, ты сам прошел примерно через то же самое и, кажется, хуже не стал.
Дэн представил, как распадается на части, как каждая нить сознательного опыта истончается, распадается, а потом ее пожирают. Он представил, как умирает, но его тело продолжает жить.
– Не думаю.
– Прошел. Когда был ребенком. – Она положила руку в перчатке на плечо Брюкса. – Мы все начинаем с головой, полной разнородной каши. Только нейросокращение, подрезка придает нам форму нас самих. Это как скульптуру ваять: начинаешь с гранитной глыбы, откалываешь от нее по кусочку и получаешь произведение искусства. У Двухпалатников просто глыба побольше.
– Но это уже не ты.
– Ой, хватит, – Лианна выхватила шлем из воздуха.
– Конечно, воспоминания остаются. Но помнит их что-то другое.
Некоторые элементы в головах Двухпалатников сохранялись в неприкосновенности: у ручного холокоста были специфические вкусы, он не трогал таламус и мозжечок, гиппокамп и ствол головного мозга.
– Дэн, тебе нужно легче относиться к концепции личности. Идентичность постоянно меняется: каждую секунду ты превращаешься в кого-то другого, стоит новой мысли перепаять тебе мозг. И ты – уже другой человек, не такой, каким был десять минут назад. – Она опустила шлем на голову и дернула его против часовой стрелки, пока тот не встал на место. Отражение, как в «рыбьем глазу», пучеглазо скользнуло по лицевому щитку, когда Латтеродт повернулась.
– А что насчет тебя, Лианна? – тихо спросил Брюкс.
– Что насчет меня? – Стекло приглушало голос, и она говорила с придыханием.
– Ты жаждешь такой же судьбы?
Она грустно посмотрела на него из чаши шлема:
– Все не так, как ты думаешь. На самом деле.
И отошла к другому берегу.

Интуитивный разум – священный дар, а рациональный – преданный слуга. Мы создали общество, которое чествует слугу, а о даре совсем забыло.
Альберт Эйнштейн

Послушай, хотел сказать Брюкс, пятьдесят тысяч лет назад жили-были три парня, и однажды они шли по равнине, далеко друг от друга. Вдруг каждый услышал в траве какое-то шуршание. Первый решил, что это тигр, и побежал со всех ног. И это действительно оказался тигр, но парень успел смыться. Второй тоже подумал на тигра и рванул как ужаленный, но то лишь ветер шевелил траву, и все друзья смеялись над бегуном из-за его трусости. А третий на все забил, посчитав, что шорохов бояться не стоит, и его сожрали. Так происходило миллионы раз в истории десяти тысяч поколений, и, в конце концов, тигра в траве видели все, даже если его и близко не было, – ведь даже у трусов больше детей, чем у мертвецов. Благодаря этим скромным предпосылкам мы научились видеть лица в облаках, знамения в звездах и цель в хаосе, так как естественный отбор поощряет паранойю. Даже сейчас, в XXI веке, можно заставить людей быть честнее, нарисовав пару глаз маркером на стене. Даже сейчас мы смонтированы так, чтобы верить, будто за нами следят невидимые существа.
Некоторые люди научились этим пользоваться. Они красили себе лица, носили странные шляпы, трясли погремушками, размахивали крестами и говорили: «Да, в траве есть тигры, в небе – лица, и все они очень разозлятся, если вы не будете следовать заповедям. Вы должны приносить дары, чтобы умилостивить их, зерно, золото и служек для нашего удовольствия. Не то они поразят вас молнией или отправят в какое-нибудь Ужасное Место». Миллиарды людей им поверили, потому что видели невидимых тигров.
«Ты умная девочка, Лианна. Яркая, ты нравишься мне, но однажды тебе придется вырасти и понять, что все это – лишь трюк. Глаза, нарисованные на стене, чтобы ты думала, будто кто-то за тобой наблюдает». Вот что хотел сказать Брюкс. Лианна выслушала бы слова Дэна, обдумала новую информацию и поняла бы мудрость его доводов. И стала бы думать иначе.
В этом сценарии была всего одна проблемка: довольно скоро выяснилось, что все это она прекрасно знает, но по-прежнему верит в невидимых тигров. От такого открытия Дэн чуть на стену не лез.
– Это не Бог, – сказала она однажды утром, сидя на камбузе, широко раскрыв глаза от удивления, что он мог допустить такую глупую ошибку. – Лишь ритуальный мусор, который прицепили к Богу люди, желавшие присвоить себе его действия.
Со стороны пищеблока донеслось презрительное фырканье.
– Вы тут спорите о призраках Мясник чахнет над своей протухшей инфой, – Сенгупта взяла завтрак и направилась к лестнице, – с вами сдохнуть можно.
Брюкс посмотрел, как она уходит, а затем обратил все внимание на Лианну, которая открыла окно в переборке, ведущее в трюм: тени, части машин и невесомые тела, собирающие расчлененные элементы в спутанную, парящую головоломку. Бинарные звезды, мерцающие в сумерках.
– Если все мусор, почему они постоянно это делают? – Он ткнул большим пальцем в сторону экрана. – Почему эти парни и тридцати минут не могут провести, не омыв руки?
– Омовение рук снижает сомнения и домысливание перед принятием решения, – объяснила Лианна. – Обычно мозг воспринимает метафоры буквально.
– Чушь.
Ее глаза расфокусировались на мгновение:
– Я только что отправила тебе ссылку. Конечно, реальное изменение было бы более эффективным – скорее всего, рано или поздно они так и поступят, – но, думаю, им нравится помнить, откуда они пришли. Ты удивишься, насколько фольклор ценен для выживания, надо только внимательно изучить его корни.
– Я никогда не говорил, что религиозная вера не имеет адаптивной ценности. Но истинной она от этого не становится, – Брюкс развел руки ладонями вверх.
– По-твоему, что такое зрение? – спросила его Лианна. – Ты не видишь и частицы того, что тебя окружает, а половину из видимых вещей воспринимаешь неправильно. Черт, даже цвет существует исключительно в твоей голове. Зрение как таковое полностью неправильно и существует лишь потому, что работает. Если хочешь отказаться от идеи Бога, то для начала прекрати верить собственным глазам.
– Глаза никогда не призывают меня убить того, кто не разделяет мои взгляды на жизнь.
– Мой Бог тоже никогда ничего такого мне не говорил.
– Но боги множества людей говорили.
– Точно. А ушлепков-расистов, которые цитировали Дарвина, превращая людей в рабов, мы проигнорируем? Или вообще забудем? – Дэн уже открыл рот, но Лианна предупредила его слова, подняв руку: – Давай согласимся, что ни у одной стороны нет монополии на уродов. Штука в другом: как только ты признаешь, что модель реальности каждого человека нереальна, вопрос сводится к тому, чья работает лучше. И тут у науки чертовски хорошие показатели, но солнце над веком эмпиризма уже заходит.
Брюкс фыркнул:
– Век эмпиризма только разогревается.
– Да ладно тебе, старомодник. Давно прошли времена, когда всего-то и надо было, что подсчитать скорость падения яблока или сравнить длину клюва у вьюрков. Наука уперлась в границу, когда решила заставить кота Шредингера поиграть с мотками невидимых струн. Стоит опуститься на пару уровней в глубину, и все снова превращается в непроверяемые догадки. В математику и философию. Как и я, ты прекрасно знаешь: у реальности есть подструктура. И наука не может туда проникнуть.
– Никто не может. Вера лишь заявляет…
– Теория узлов, – сказала Лианна. – Изобретена чисто ради красоты построения. У нас тогда не было ускорителей частиц и никаких доказательств, что она станет описывать субатомную физику, спустя век или два. Досократические греки с помощью голой интуиции вывели атомную теорию в 200 году до нашей эры. Буддисты веками говорили, что чувства нам лгут, а ощущение само по себе – акт веры. Индуизм предсказал, что концепция «я» – иллюзия, хотя тысячи лет назад не было ядерно-магнитных резонансов и считывателей вокселей. Никаких доказательств. Неверие в собственное существование навряд ли имеет хоть какое-то адаптивное преимущество, но нейрологически это, как оказалось, правда.
Лианна озарила Дэна блаженной улыбкой новообращенного:
– Вот что такое интуиция, Дэн. Она капризна, ненадежна и подвержена порче. Однако, когда работает, обладает невероятным могуществом, и тот факт, что она связывает те же самые части мозга, которые дают людям чувство религиозного экстаза, – не совпадение. Двухпалатники ее укротили: усилили височную долю, перепаяли теменную…
– Ты имела в виду, вырвали теменную долю с корнем.
– …им пришлось отбросить привычный язык, но они с этим справились. Их религия, за неимением лучшего слова, может достичь таких высот, куда науке вход заказан. И наука поддерживает ее, пока может идти рядом, но, оказавшись в одиночестве, религия Двухпалатников по-прежнему работает, и у нас нет причин верить в обратное.
– В смысле это ты веришь, что она работает правильно, – сухо заметил Брюкс.
– А ты замеряешь гравитацию Земли всякий раз, выходя на улицу? Изобретаешь заново квантовые цепи, когда загружаешься в КонСенсус, просто так, на всякий случай, авось другие чего пропустили? – Лианна дала ему несколько секунд на размышление и продолжила, поскольку Дэн ничего не ответил: – Наука зависит от веры. Веры в то, что правила не изменились, что до тебя все измерили правильно. Все, что наука сделала за время своего существования, – изучила крохотный осколок Вселенной и предположила, что остальная ее часть ведет себя так же. Но теория разваливается, когда законы Вселенной не последовательны. И если это правда, то как ставить опыты?
– Если два эксперимента дают разные результаты…
– И так происходит постоянно, друг мой. Когда такое случается, любой хороший ученый отметает результаты, если они не реплицируются. Значит, в один из экспериментов вкралась ошибка. Или в оба. Либо есть неизвестная переменная, которая восстановит равновесие, как только мы поймем, что она собой представляет. Просто представь себе идею, что физика непоследовательна. Даже если ты просто вообразишь такую возможность, как ее проверить, когда научный метод работает лишь в непротиворечивой Вселенной?
Брюкс попытался придумать ответ.
– Мы всегда думали, что скорость света и ее друзья правят безраздельно, отсюда до квазаров, а может, и дальше, – пустилась в размышления Лианна. – А что, если мы имеем дело… лишь с местными постановлениями? Или с глюками. Но мне, – она скормила тарелку рециркулятору, – пора идти. У нас сегодня контрольный запуск камеры.
– Послушай, наука… – Брюкс быстро отсортировал мысли, не желая заканчивать спор так. – Дело не в том, работает она или нет. Дело в том, что мы знаем, как она работает: в ней нет секретов, и она имеет смысл.
Лианна смотрела не на него, а на трансляцию из трюма. Двухпалатники уже более-менее подлечились, хотя давление пока держало их в плену. Чайндам, Амрату, кучка других полубогов, которые для Дэна были лишь именами да шифрами.
– Эти парни смысла не имеют, – продолжил он. – Они катаются по полу и завывают, а ты оформляешь заявки на патенты. Мы не знаем, как это работает, и не знаем, будет ли работать дальше, так как процесс может остановиться в любой момент. Наука же – больше, чем магия и ритуалы…
Дэн замолчал.
Завывания. Заклинания. Гармония роя.
Ритуалы.
«А у этих камер есть датчики для захвата движения», – вспомнил он.

Мур скорчился на стене камбуза, как чудовищный кузнечик: ноги сложены в коленях и напоминают пружины, готовые распрямиться в любой момент; грудная клетка над ними подобна защитному панцирю; одна рука танцует на невидимом интерфейсе КонСенсуса, а другая, обхватившая грузоподъемный строп, удерживает тело у переборки. Его глаза под закрытыми веками дергались и плясали; он не видел убогую скорлупу мира и жил в иной реальности, куда у Брюкса доступа не было.
Кузнечик открыл глаза: поначалу тусклые, они прояснялись с каждой секундой.
– Дэниэл, – глухо произнес Мур.
– Ты ужасно выглядишь.
– Перед запуском я попросил, чтобы на борту установили косметический СПА-салон, но они предпочли взять лабораторию.
– Когда ты в последний раз ел?
Мур нахмурился.
– Все, хватит! Я покупаю, ты ешь. – Брюкс направился к камбузу.
– Но…
– Если только ты не считаешь анорексию лучшим способом подготовиться к длительной операции.
Мур засомневался.
– Да ладно тебе, – Брюкс вбил заказ на лососевый стейк (он до сих пор удивлялся столь обширному меню из вымерших видов мяса и рыбы). – Лианна опять в трюме, Ракши – как Ракши. Хочешь, чтобы я обедал с Валери?
– Значит, это спасательная операция, – Мур спустился на палубу, смилостивившись.
– Вот это по-нашему! Чего хочешь?
– Кофе.
Брюкс гневно уставился на него.
– Хорошо, хорошо. Все, что считаешь нужным. – Полковник махнул рукой, сдаваясь. – Круггеты с соусом тандури.
Дэн поморщился и передал заказ, кинул одну «грушу» с кофе через отсек (От Кориолиса бросок вышел закрученным, но Мур все равно поймал ее, даже не удостоив взглядом), вторую взял себе и по пути повернул кнопку нагревателя. Поставил трясущуюся теплую сферу на стол и вернулся за едой.
– Все еще копаешься в информации с «Тезея»? – Он толкнул Муру его светящийся криль, а сам сел напротив.
– А я думал, ты хочешь отвлечь меня от дел.
– Я хочу прервать твою голодовку. И найти собеседника, а то приходится говорить со стенами.
Мур пожевал, сглотнул:
– Не говори, что я тебя не предупреждал.
– О чем?
– Я смутно помню, как ты говорил, что, возможно – и даже вероятно, – в следующие двенадцать дней от тоски полезешь на стены.
– Поверь, я не жалуюсь.
– Нет, жалуешься.
– Ну чуть-чуть. – «И почему на камбузе все на вкус как машинное масло?» – Но все не так плохо. У меня есть КонСенсус и Ли, я даже питаю надежду ее депрограммировать. А по сравнению с перспективой проваляться с грузом следующие шесть месяцев небольшая раздражительность и одиночество – это такой пустяк…
– Поверь мне, – еле заметно улыбнулся Мур, – есть вещи гораздо хуже долгого беспамятства.
– Например?
Мур не ответил.
Зато ответил «Венец». Он за секунду превратил половину переборки в кровавую стену, усыпав ее сигналами тревоги.
И все они кричали: «СЕНГУПТА».

Мур связался с Центральным узлом, пока Брюкс отклеивался от потолка.
– Ракши. Что…
Ее слова обрушились на них каскадом, от паники она чуть не визжала:
– Она идет сюда черт она поднимается она знает…
В желудке у Брюкса заныло.
– Я к ней подобралась и она знает разумеется она знает она же вампирша твою мать и знает все…
– Ракши, где…
– Послушай меня ты тупой таракан она уби… о черт…
Канал отрубился до того, как Ракши договорила, но это уже значения не имело. Сенгупта завопила так, что, наверное, ее было слышно до самого Марса.
Мур поднялся сквозь потолок за одно мгновение. Брюкс последовал за ним, ухватился за проходящий поручень, и бесконечная лента конвейера плавно потащила его к Центральному узлу. Полковник не стал тратить время на такую ерунду: он взлетел по лестнице, перепрыгивая две ступеньки за раз, потом – три, четыре. Уже в невесомости отскочил от вершины оси, а Брюкс к тому времени преодолел лишь половину пути. Дэн не возражал и надеялся, что, когда он доберется до цели, Мур уже уладит конфликт, яростные крики Сенгупты сменятся спокойными рассудительными голосами, и все решат помириться…
Ракши неожиданно замолкла.
Дэн старался не обращать внимания на бормочущий в голове голос: «Возвращайся, идиот. Пусть Джим все разрулит, он же солдат, черт побери. А ты что будешь делать с вампиршей? Тебя потом в побочный ущерб спишут. Ты – еда. Вот так, паразит. Просто развернись и беги. Как обычно».
Равнодушный конвейер притащил его прямо на поле боя.
Дэн появился в южном полушарии, чувствуя, как у него дрожат колени. Никаких рассудительных разговоров. Здесь вообще все молчали.
Примирением не пахло.
Вампирша одной рукой вцепилась в решетку, а второй держала Сенгупту за горло на уровне своих глаз, будто пилот была тряпичной куклой. Валери смотрела в лицо жертве спокойно и бесстрастно, а Ракши извивалась, хрипела и старалась не глядеть хищнице прямо в глаза.
Южный полюс напоминал яркую зияющую яму, ведущую к корме. Его отражение размазалось по зеркальному шару круглым беззубым ртом. В мозгу Брюкса тут же пронеслась картинка, созданная подсознанием: Валери бросает Сенгупту в эту пасть, «Терновый венец» захлопывает челюсти и начинает жевать.
Мур двигался вдоль тропика Козерога: ноги прямо над палубой, руки разведены в стороны и раскрыты ладонями вверх.
– Так, все хорошо. Мы все берем под контроль.
Это был не Джим. Из горла «Венца» раздался спокойный и ясный голос Лианны. Секунду спустя она выскочила прямо из пасти, бесстрашная и невесомая как воздух, направилась прямо к Валери и жертве.
«Она что, совсем ненормальная?»
– Лианна, не на…
– Все в порядке, – та едва удостоила Брюкса взглядом. – У меня все под…
Неожиданно Валери с непристойной элегантностью пнула Лианну носком ноги прямо в грудную клетку. В Латтеродт словно поршень врезался, захрустели кости, и женщина отлетела к южному полюсу, завертевшись сломанной марионеткой без центра тяжести. По пути она ударилась о край люка – от удара спина Лианны согнулась под неправильным углом – и исчезла внутри. Так «Венец» поймал ее на лету и швырнул к себе в пасть: туда, откуда она пришла.
«Черт, черт, черт».
– Отпусти ее, – сказал Мур, не сводя глаз с Сенгупты, спокойный как смерть. Словно не заметил, как появилась Лианна, как ее размазали, будто комара. Словно она сейчас не валялась на переборке в ста метрах по направлению к корме, возможно, истекая кровью.
«Я должен ей помочь».
Валери смотрела на Сенгупту, склонив голову набок, и напоминала хищную птицу, разглядывавшую блестящую побрякушку.
– Она на меня напала.
Вампирша говорила сдержанно, даже рассеянно: голосовое сообщение от монстра, чью голову сейчас занимали совсем другие мысли.
Брюкс пополз вперед, прижавшись животом к переборке: опора тут, строп там, одна рука вперед, другая, и так до самого южного полюса.
– Она тебе не угрожает, – Мур уже стоял позади Валери, глядя через ее плечо на жертву. Та тихо хрипела. – Нет никаких оснований…
– Благодарю за тактический совет, – слабая белая улыбка призраком мелькнула на губах чудовища.
Что это? Кажется, из горла «Венца» донесся тихий стон? Значит, Лианна еще в сознании, и есть надежда.
– Поторгуемся, – сказала Валери.
– Да, – ответил Мур, делая шаг вперед.
– Не с тобой.
Неожиданно Брюкс оторвался от палубы и взлетел к потолку: рука Валери обхватила его шею, схватив прямо под челюстью холодными и гибкими, как щупальца, пальцами, пока в отдалении уже ничего не значившая Ракши отскочила от южного полушария, согнувшись и кашляя.
Потом Валери посмотрела прямо на него своими мечтательными и холодными, устремленными вдаль глазами, а он ответил на ее взгляд. Дэн пытался отвернуться. В легких уже жгло, гортань болела, ее просто смяли, это даже не походило на удушение, но он отдал бы все, лишь бы отвернуться. Почему-то не хватило воли: Брюкс даже не смог опустить веки.
Зрачки вампирши походили на кровавые булавочные головки: красные звезды, сузившиеся до предела от дневного света. Позади них медленно и лениво крутилась переборка.
Центральный узел уменьшился, угодив не на тот конец телескопа. Где-то далеко кричала Сенгупта; ее голос, грубый и тонкий, был едва слышен сквозь белый шум набегающего прилива: «Она убила одного из них убила одного из своих зомби своего человека его нет на борту я нигде не могу его найти…»
На лице Валери не отражалось ничего, кроме призрачной полуулыбки, она бесстрастно оценивала человека, трепыхавшегося в ее хватке. Казалось, она не замечала, что Мур подкрадывается сзади, а Сенгупта с криками возвращается в драку, обнажив когти. Кажется, она не заметила, как ее собственная рука, сама по себе, будто ненароком толкнула Ракши прямо в полковника, и вся инерция собралась в этом булавочном касании, развернув атакующих на сто восемьдесят градусов. Откуда-то далеко, с другого берега океана Сенгупта кричала: «Чудовище тварь сука», а у Брюкса в голове крутилась лишь одна мысль: «Кошки и собаки, собаки и кошки…»
Но все это не имело значения. Дэн и Валери сейчас были одни, в мире не существовало ничего важнее. Она слегка разжала пальцы, чтобы он не потерял сознание; свободной рукой легко и аритмично постукивала его по виску; нашептывала на ухо информацию, предназначенную только для Брюкса, интимные секреты невероятной важности, которые он моментально забывал, еще чувствуя дыхание от ее слов на своей щеке.
Позади вампирши Мур схватил строп, свисающий с потолка, и уперся ногами в стену. Валери даже не взглянула на него.
– Это правда? – тихо спросил он.
– Разумеется это правда она же вампирша черт побери она нас всех убьет…
Не сводя глаз с выбранной цели, Мур поднял ладонь в сторону Сенгупты. Пилот заткнулась, словно ее гильотинировали.
– Ты думаешь, это имеет значение, – в голосе Валери слышалось легкое удивление, будто кролик перед ней встал на задние лапы и потребовал право голоса.
– Ты тоже так думаешь, – начал Мур. – Иначе…
– …ты бы не отреагировала, – закончили они с вампиршей в унисон.
Мур попытался снова:
– У тебя были юриди… – хором сказали они. Полковник замолчал, признав бесполезность разговора. Вампирша сымитировала даже то, как затих его голос на многоточии, не сделав ни одной паузы.
Сенгупта безмолвно ярилась с другой стороны отсека, слишком умная и чертовски глупая, чтобы испугаться. Брюкс попытался сглотнуть и подавился, когда адамово яблоко попало в тиски большого и указательного пальцев Валери.
– Малави, – тихо произнесла вампирша и добавила: – Не имеет критического значения.
Брюкс вновь сглотнул. «Как будто на этом проклятом корабле есть кто-то менее важный, чем я».
Вероятно, Мур думал так же. Или решил действовать от имени Дэна – паразита, похожего на человека. А может, просто воспользовался тем, что противник отвлекся, и его поступок не имел никакого отношения к Брюксу. Так или иначе, что-то в нем еле заметно… изменилось. Тело Мура словно обмякло, он расслабился и одновременно стал чуть выше.
Валери по-прежнему, не отрываясь, смотрела на Дэна, но это не имело значения. Она широко улыбнулась, ее рот разверзся трещиной, еле слышно щелкнули зубы: все, что нужно было знать о Муре, она прочла по лицу своей жертвы.
Вампирша лениво повернулась, небрежно швырнула Брюкса прочь, словно окурок выкинула. Тот пролетел, молотя руками, через весь отсек и по пути чуть не столкнулся с фигурой, которая размытым пятном пронеслась в противоположную сторону. Дэн врезался в грузовой куб и шлепнулся на палубу. Согнулся, кашляя, пока Мур и Валери танцевали в убыстренной перемотке. Руки чудовища двигались так, будто вертелись в центрифуге; оно отскочило от палубы и выстрелом пролетело сквозь пустое место, где долю секунды назад стоял Мур.
– Fhat thouding do’re.
Не крик. Даже не восклицание. И, судя по интонации, не команда. Но звук проник в Центральный узел с южного полюса и словно физически сбил Валери с цели, забрался монстру прямо в голову, схватил ее за двигательные нервы. Она вывернулась в воздухе и приземлилась, как паук-скакун, на изгиб переборки; замерла: ярко-галогеновые глаза, рот полон сверкающих зубов, будто у маленькой акулы.
– Juppyu imake.
Мур вышел из оборонительной стойки, с удивлением посмотрел на собственные руки, поднятые в ответ на неполученные удары. Опустил их.
Из горла «Венца» поднялся Чайндам Офоэгбу.
«Ты не можешь этого сделать, – подумал Брюкс в изумлении. – Ты должен еще три дня сидеть в трюме».
– Prothat blemsto bethe? – Руки Двухпалатника парили, словно пальцы пианиста над невидимой клавиатурой. Свет в глазах переливался северным сиянием.
«Плевать, насколько ты умный. Ты все равно сделан из мяса и не можешь просто так выйти из декомпрессионной камеры».
Сейчас у Двухпалатника бурлила кровь в жилах. Все пузырьки выпустили досрочно, газы освободили от веса слишком многих атмосфер, и теперь они устроили танцы в суставах и капиллярах…
«И надо-то совсем немного – один крохотный пузырек в мозгу. Незначительная эмболия в правильном месте, и все, ты – покойник, раз – и нет».
– Ваша вампирша, – начала Сенгупта, прежде чем Мур успел ее остановить. – У нас тут проблемы, ставящие всю экспедицию под удар…
«Но тебя же больше нет? Ты – лишь часть тела, узел в сети. Расходник. Обретешь ли ты сознание, когда рой отрежет тебя? Успеет ли Чайндам Офоэгбу проснуться и умереть обыкновенной тараканьей смертью? Успеет ли изменить мнение, почувствовать, как его предали, прежде чем уйдет навсегда?»
Офоэгбу закашлялся, в воздухе повис разреженный кровавый туман. Кровь и звезды пузырились в глазах Двухпалатника, он начал падать.
Вслед за ним наверх поднялась Лианна, согнувшись в три погибели: одну руку она крепко прижала к боку, другую, морщась, протянула вперед. Но ее хозяин оказался слишком далеко. Латтеродт оттолкнулась от края южного полюса, полетела вперед и подхватила монаха. Каждое движение стоило ей многого.
– Если вы, суки, больше друг друга не убиваете, – она закашлялась, начала снова, – то, может, поможете мне отнести его обратно в трюм, прежде чем он загнется прямо у вас на глазах?

– Твою мать, – выдохнул Брюкс, рухнув обратно в камбуз. Узел вернули в сеть; Лианна поставила себе лечебную сетку, загипсовалась и отправилась в койку, пока сломанные части сшивали друг друга.
Мур уже открыл бутылку скотча. Протянул бокал.
Брюкс, все еще на взводе, чуть не захихикал:
– Ты шутишь? Сейчас?
Полковник взглянул на трясущиеся руки Дэна.
– Сейчас.
Брюкс осушил бокал одним залпом. Мур снова его наполнил, не спрашивая.
– Так не может продолжаться, – выдохнул Дэн.
– Не может. И не будет.
– Чайндам ее остановил. На этот раз. И сам чуть не умер в результате.
– Чайндам был лишь интерфейсом, и Валери это прекрасно знает. Напав на него, она ничего не добилась бы, а рисковала всем.
– Что, если бы она выкинула этот номер пару дней назад? А если выкинет снова? – Брюкс покачал головой. – Ли могла погибнуть. Нам повезло, что…
– Мы легко отделались, – напомнил ему Мур. – По сравнению с некоторыми.
Брюкс замолчал.
«Она убила одного из своих зомби».
– Зачем она это сделала? – спросил Дэн спустя какое-то время. – Проголодалась? Решила повеселиться?
– Это проблема, – признал полковник. – Разумеется, это проблема.
– А мы можем что-нибудь сделать?
– Не сейчас, – Мур вздохнул. – Технически Сенгупта действительно напала первой.
– Потому что Валери кого-то убила, черт побери!
– Мы этого не знаем. А если и так, есть… юридические вопросы. С точки зрения закона она могла быть в своем праве. В любом случае, это неважно.
Брюкс уставился на него, потеряв дар речи.
– Мы в ста миллионах километров от ближайшей властной структуры, – напомнил Мур. – Все, что может случиться, к Валери относится так же, как и ко всем нам. Юридические споры тут не имеют значения: нам придется играть со сданными картами. К счастью, мы не одиноки. Двухпалатники, по меньшей мере, настолько же умны и способны, как она. Если не умнее.
– Я не беспокоюсь об их возможностях и способностях. Я им не доверяю.
– А мне? – неожиданно спросил Мур.
Брюкс задумался на мгновение.
– Да.
Полковник склонил голову:
– Тогда верь им.
– Я верю в твои намерения, – спокойно поправил его Дэн.
– А, понятно.
– Ты слишком близок с ними, Джим.
– Столь же близок, как и ты в последнее время.
– Они запустили свои крючки в тебя задолго до того, как я зашел на вечеринку. Ты и Лианна, то, как вы всё принимаете…
Мур ничего не ответил.
Брюкс попытался снова:
– Послушай, не пойми меня неправильно. Ты пошел против вампирши, защищая нас, тебя могли убить, и я это знаю. Я тебе благодарен. Но нам повезло, Джим: обычно ты сидишь в КонСенсусе, выстроил себе отдельную раковину, и если бы Валери решила напасть в другое время…
– Я сижу в своей раковине, – спокойно ответил Мур, – так как изучаю потенциальную угрозу всей…
– Ну да. Ты же по кругу гоняешь одни и те же данные. Как много озарений на тебя снизошло с тех пор, как мы покинули орбиту?
– Извини, если тебе от этого неспокойно. Но твои страхи беспочвенны. И в любом случае, – Мур выпил свой скотч одним глотком, – планетарная безопасность всегда в приоритете.
– Дело только в планетарной безопасности.
– Разумеется, в ней.
– Чушь собачья. Дело в твоем сыне.
Полковник моргнул.
– Дело в Сири Китоне, синтете из команды «Тезея», – продолжил Брюкс, чуть смягчив голос. – Ее состав никогда не держали в секрете.
– А ты, – голос полковника был безжизненным и бесстрастным, – все-таки думаешь не только о себе.
– Приму это за комплимент, – постарался разрядить атмосферу Дэн.
– Не стоит. Присутствие моего сына в той экспедиции никак не влияет на общую ситуацию. Мы имеем дело с сущностями неизвестного происхождения, обладающими технологиями, которые намного превосходят наши. Это моя работа…
– И ты делаешь ее с помощью мозга, а для того по-прежнему нет ничего важнее любви, семейного отбора и всех тех понятий каменного века, которые мы с дьявольским упорством пытаемся вычеркнуть из уравнений. От одного факта того, что Сири сейчас на «Тезее», любой развалился бы на куски, но тебе еще сложнее, да? Ведь это ты – одна из причин, по которой он туда попал.
– Он попал в команду «Тезея», потому что обладал наиболее подходящей квалификацией. Точка. Любой на моем месте принял бы такое решение.
– Разумеется. Но мы оба знаем, почему он обладал такой квалификацией.
Лицо Мура окаменело.
– Он обладал наиболее подходящей квалификацией, – продолжил Брюкс, – так как еще в детстве ему вживили определенные имплантаты. А их он получил, поскольку ты выбрал определенную работу с определенной долей риска, и однажды какой-то обиженный урод с набором для сплайсинга выстрелил в тебя, а попал в него. Ты винишь себя и за то, что реалист-недоумок промахнулся. Ты винишь себя за то, что случилось с сыном. Так поступают все родители.
– Ну ты-то вообще все знаешь о том, что такое быть родителем.
– Я знаю о том, что такое быть человеком, Джим. И знаю, что люди себе говорят. Ты отправил Сири на «Тезей» еще до его рождения, а когда появились Светлячки, поставил сына на самый верх списка. А теперь у тебя остались лишь эти сигналы, и больше никакой связи с сыном нет, и я понимаю тебя. Это так естественно, так по-человечески, а для нас с тобой неизбежно, ведь мы ничего из мозга не вырезали. Однако на корабле почти все уже избавились от ненужных частей, и закрыть глаза на этот факт мы не можем. Мы не можем позволить себе… отвлекаться. Не сейчас и не здесь.
Брюкс протянул свой бокал и почувствовал облегчение, увидев, что рука уже не дрожит и уверенно сжимает хрусталь. Полковник взглянул на него, затем на полупустую бутылку.
– Бар закрыт, – сказал он.

Добыча

Гораздо большую важность имеют малые сети, начало которым положил так называемый орден Двухпалатников. Он подчеркнуто не проявляет интереса к военной и политической деятельности, но остается восприимчивым к милитаризации. 
Эта группа имеет незначительное историческое родство с дхармическими религиями, причастными к созданию Разума Мокши, но, судя по видимым признакам, не ставит перед собой задачу самоуничтожения личности, являющуюся непосредственной целью Разума. Каждый Двухпалатный рой достаточно мал (а значит, время задержки сигнала в нем довольно низкое), поэтому может поддерживать последовательное чувство разумного самосознания. Благодаря этому боевая эффективность роя ограничена с точки зрения как латентного периода реакции, так и эффективного размера. Тем не менее органическая природа межмозгового роевого интерфейса Двухпалатников делает их устойчивыми к блокировке сигналов, которая является достаточным средством против сетей технического происхождения. 
Таким образом, с точки зрения грубой военной силы, Двухпалатники имеют самый высокий военный потенциал среди всех роевых разумов, существующих на данный момент. 
Подобный вывод вызывает особое беспокойство в связи с большим количеством технологических и научных открытий, связанных с деятельностью ордена за последние годы, многие из которых уже оказывают дестабилизирующее воздействие на жизнь общества. 

Мур Д. 12/03/2088. Роевые разумы, разумные рои и биологические военные автоматы: роль коллективного разума в офлайн-сражениях.
Журнал военной техники, 68 (14)

Се, стою у двери и стучу.
Откровение 3:20

Звезда стала огромной. На ее лице появилась тень, крапинка, затем – родинка: точка, диск, дыра. Меньше, чем пятно на солнце. Темное, более симметричное, оно увеличивалось. Росло, как совершенная опухоль: черный планетарный диск там, где никакой планеты быть не могло, распухал в фотосфере прожорливой сингулярностью. Солнце скрывало половину этой пустоты: пустота скрыла половину Солнца. В некое критическое мгновение, тонкое, словно лезвие бритвы, передний и задний планы поменялись местами, и звезда из диска превратилась в сверкающую золотую радужку, идущую на убыль вокруг огромного расширяющегося зрачка. А потом она стала и того меньше – огненным ободком вокруг абсолютно черной дыры; затем – круговой, невероятно тонкой нитью, корчащейся и раскаленной.
После чего пропала.
Миллионы звезд, мигнув, опять возникли на половине небосвода холодными, бесконечно малыми проколами; их разбросало полосами и случайными пригоршнями. Другая часть осталась без формы и пустоты – опухоль, уже поглотившая солнце, принялась грызть другие светила. Брюкс отвернулся от огромной пасти и увидел по левому борту черный палец, пронзивший звездное поле: темный шпиль длиной в пятьсот километров, похороненный глубоко в тени. Дэн снизил персональный спектр на пару ангстремов; игла заиграла багровым сиянием, как тлеющий уголь, – это был инфракрасный совершенный излучатель, вздымавшийся прямо по центру диска впереди. Теплоотвод. Находясь на расстоянии волоска от центра Солнечной системы, он никогда не видел самой звезды.
Брюкс нервно подергал паутину, удерживавшую его у зеркального шара. Сенгупта была пристегнута на своем обычном месте, слева от него, Лианна – справа, за ней – Мур. После того как Дэн решил поговорить о его сыне, старый воин не перемолвился с ним и словом. Похоже, некоторые линии невидимы до тех пор, пока их не пересечешь.
А может, их не видят лишь бесчувственные кретины. Эмпирики всегда открыты для альтернативных гипотез.
Брюкс обрел утешение в виде снаружи, где для невооруженного взгляда царила тьма, но на тактических дисплеях кипела жизнь. Иконки, векторы движения, траектории. Тонкий обод бледно-изумрудного цвета скукожился на переднем экране, плотно стянувшись вокруг носа «Тернового венца»: ненужный светоотражающий зонтик, стертый из КонСенсуса, чтобы не загромождать вид, втянулся в грузовой отсек. Жилые помещения свернули и закрепили для стыковки. «Венец» бесшумно падал; мимо пролетали массивные структуры, видные только в их отсутствие: как тени на фоне пространства, беззвездные силуэты опор и каплевидных транспортеров, бесконечные невидимые антенны, которые выдавало периодическое подмигивание контрольных ламп, натыканных по всей их длине.
«Венец» дернулся. Во тьме впереди заискрили двигатели, словно дуга электросварки. Вернулся низ, причем расположился прямо по курсу. Брюкс мягко выпал из кресла в эластичные объятия упряжи и повис там, пока раскаленные тормоза корабля придали смутные очертания утесу впереди: балки, холодные и мертвые конусы дремлющих движков, огромные слоистые плиты поливольфрама. А потом искры погасли, вместе с ними исчез низ и вся удаленная топография. «Терновый венец» продолжил падение и падал нежно, как пушинка.
– Пока все выглядит нормально, – заметил Мур, конкретно ни к кому не обращаясь.
– А тут какой-нибудь охраны не должно быть? – поинтересовался Дэн.
Было же официальное объявление через несколько недель после Огнепада. «Пока мы не видим свидетельств злой воли со стороны (бла-бла-бла), но предусмотрительно проявляем осторожность (еще больше болтовни), не можем позволить себе оставить столь жизненно необходимый источник энергии незащищенным в настоящем климате неуверенности (дальше совсем зевота)».
Мур ничего не ответил. Спустя какое-то время вместо него заговорила Лианна:
– Эту штуку почти невозможно разглядеть в сиянии Солнца, если не знать, куда смотреть. А тут только огромные тепловые отпечатки снуют туда-сюда, а те, другие ребята не знают, в какую сторону глядеть.
С тех пор как Валери размяла когти в Центральном узле, Лианна и двух слов не произнесла, по крайней мере, Брюкс больше не слышал. Нынешнее пояснение он счел хорошим знаком.
Еще больше искр, разрывающих ночь секундными вспышками. Каркас поверхности заполнил весь тактический дисплей, высвечивая структуры, которые невооруженный глаз едва различал даже в виде теней. На отвесной скале перед кораблем вспыхнули созвездия – огни, запущенные приближением большой массы, мутные и изящные, как фотофоры глубоководных рыб. Свечи в окне, привечающие путника. Они струились, текли и сливались на огромной серой миноге, что вышла из ландшафта внизу; ее большой круглый рот пульсировал, морщился и сомкнулся на левом борте.
Последний всплеск обратной тяги. Минога вздрогнула, откатилась на метр или два, продолжила сближение и сомкнулась на правом борту, прицепившись к стыковочному шлюзу. «Венец» еле двигался.
– Мы тут уже испарения подсасываем надеюсь Двухпалатники понимают что делают так как топливо у нас закончилось, – доложила Сенгупта. – Чтобы этот корабль куда-то полетел придется вылезти наружу и его подтолкнуть.
– Нет проблем, – ответил Мур. – Мы уселись на самый большой зарядник в Солнечной системе.
Лианна взглянула на Брюкса и попыталась улыбнуться.
– Добро пожаловать на «Икар».

Разумеется, на первом свидании лезть в койку никто не собирался.
Небо в Центральном узле заполнилось рукопожатиями и снимками крупным планом: «Икар» и «Терновый венец» знакомились, договаривались и приходили к соглашению, что эта небольшая встреча – дело интимное, а потому вмешательство земных инженеров будет лишним. Сенгупта шептала милый вздор станционной системе, упрашивала включить свет, загрузить жизнеобеспечение, а может, и поделиться парой страничек из личного дневника.
Из нижнего полушария выплыли обнаженные тела. Эулалия и еще одна из ордена («Хайна», – вспомнил Брюкс), очищенные от зловредных микробов и наконец прошедшие декомпрессию, решили снизойти до исходников. Никто не счел событие достойным комментария.
– Никого и ничего с последней операционной проверки, – Сенгупта ткнула пальцем в окно с буквенно-цифровой белибердой. – Никто не выходил и не приходил за последние восемнадцать месяцев. Сто девяносто два дня назад запускали двигатели для стабилизации орбиты, больше ничего.
Краем глаза Брюкс заметил быстрое движение: строй умертвий гуськом пролетел сквозь люк, как рапторы, нападающие на добычу. Они отскакивали от неба, огибали переднюю лестницу и исчезали в потолке, быстрые и гибкие, словно барракуды.
«А вот и стая, – нервно подумал Дэн. – Где же их Альфа…» Но вопрос не закончил, так как получил вполне убедительный ответ: кожа на спине пошла мурашками.
Валери стояла прямо позади него. Возможно, уже давно.
Двухпалатники ее, кажется, не заметили. Они не сводили глаз с тактического дисплея с тех самых пор, как пришли. Брюкс сглотнул и с трудом повернул голову влево. Когда показалась вампирша, чуть не опустил голову, но заставил себя посмотреть ей прямо в лицо. Глаза вампирши сверкнули в ответ. Дэн заскрипел зубами и постарался думать только о лейкофорах и тонкопленочной оптике , а потом вдруг понял: «Она на меня даже не смотрит».
Так и было. Яркие чудовищные глаза прожгли путь прямо сквозь него к куполу позади; колебались микроскопическими сдвигами от цифровых значений к картинкам; мельтешили, как глаза зомби, но с вдвое большей интенсивностью. Брюкс практически видел разум, сверкавший за этими линзами; пелену электричества, впитывающую информацию быстрее любого волокна. Теперь в Узле собрались все – монахи, монстры и прислужники; сгрудились под крохотным металлическим небом, забитым машинерией мысли: последовательностями загрузки, диагностикой, многомерными видами с тысяч механических сенсоров. Данные грозили полностью затопить полушарие бескрайним мерцающим инфоштормом, который перевалил через экватор и уже начал разливаться в сторону кормы.
Правда, он был грубым и неуклюжим, больше напоминал папирус. Все эти измерения, расплющенные и налепленные на физическое пространство, предназначались для троглодитов, тараканов, а не для когнитивных гигантов, маячивших повсюду. Почему они вообще сюда пришли? Сюда, в страну слепых, когда КонСенсус длился вечно, распределял бездонное море сведений по бесконечному пространству внутри их голов? Зачем пользоваться глазами из желе, когда невидимые сигналы могли проникнуть сквозь кость и мозг, накалякать что-нибудь прямо на синапсах…
«Черт побери!» – подумал Брюкс.
Смарткраска встречалась на корабле повсеместно. Раньше он думал, что это для освещения и бэкап для бэкапов – на случай, если в разогнанных мозгах сломаются имплантаты. Но теперь экипаж «Венца», похоже, предпочел именно такой интерфейс: грубый, пуантилистский, а главное – внешний. Конечно, он не был полностью защищен от взлома, но любое вторжение произошло бы за пределами головы и ставило под удар не мясо, а механику. Так, по крайней мере, какой-нибудь инопланетянин, воображаемый или нет, не мог переписать мысли в разуме роя.
«Несколько лет, чтобы обустроиться», – сказал Мур. За несколько лет неизвестная сила могла изучить новую и незнакомую технологию и сделать выводы о том, какая плоть скрывается за всеми этими схемами. За годы – построить устройства и интерфейсы, пользуясь неограниченной энергией из местного источника, а потом откинуться в кресле и ждать, пока прибудут владельцы. У того, что, возможно, притаилось на станции, была уйма времени, чтобы сообразить, как добраться на корабль.
«Они же боятся, – понял Брюкс, и его осенило: – Черт, неужели они  боятся?»
Сенгупта закинула ряд сигналов с камер на купол. Трюмы и служебные туннели, в основном: баки с программируемой материей, лабиринты туннелей, где роботы скользили по рельсам, выполняя бесконечные задания по ремонту и пополняя запасы. Жилые отсеки торчали тут и там, как лимфатические узлы, вакуоли, которые нехотя наполняли теплом и атмосферой в тех редких случаях, когда гости являлись с визитом, предварительно договорившись о встрече. Сейчас они были пустыми, неприветливыми и настолько маленькими, что едва выделялись бы, даже существуй здесь гравитация. «Икар» был невежливым хозяином, возмущенно смотревшим на любых паразитов, решивших пожить в его кишках.
Но что-то тут все же обосновалось.
Сенгупта схватила это окно и растянула на пятую часть купола: ДОП/РЕКОМП, согласно сигналу, цилиндрический отсек с еще одним цилиндром внутри – сегментированным, ребристым, утыканным трубками, панелями доступа, с торчащими кабелями высокого напряжения, – который трахеей шел через центр помещения. Чем больше они смотрели, тем светлее становилось. Прерывистые искры проносились по стенам, замирали и затухали до темно-лимонного сияния, которое расходилось по окрашенным полосам на переборке. Завитки замерзшего пара крутились невесомыми арабесками, пока их не всосал какой-то проснувшийся вентилятор.
По пути сюда Брюкс заполнил пробелы в образовании. Он знал, что найдет, если перережет массивную трахею посередине отсека. С одной стороны, там находился массивный и черный составной глаз, похожий на пчелиные соты кластеров из гамма-лазеров, нацеленных вдоль полости трубы. Насосы и электромагнитные катушки опоясывали пространство через равные интервалы: сверхпроводники и ультраморозильные трубы, остужающие гипотетический вакуум практически до абсолютного нуля. Внутри этой камеры материя приобретала странные формы. Атомы успокаивались, забывали про Броуна и энтропию, принимали сообщение от второго закона термодинамики, но обещали вернуться к нему чуть позже. Затем четко выстраивались сверху донизу, сцеплялись и превращались в единообразный субстрат. Триллионы атомов конденсировались в одну огромную сущность: чистый лист, ждущий, когда энергия и информация превратят его в нечто новое.
«Тезей» кормился чем-то подобным, более того, был частью того же контура. Может, и до сих пор кормится. А внизу, в дальнем конце отсека, за лазерами, магнитами и ловушками микроканальных пластин Брюкс что-то увидел, что-то… неправильное.
Поначалу он не мог сказать ничего определенного: в дальнем конце компилятора что-то просто было не так. Через пару секунд Дэн заметил, что сервисное отверстие слегка приоткрыто, и по его краям расплывается пятно. Мозг покопался в подсказках, перебрал тысячи карточек, по размерам попытался примерить на аномалию ярлык «разлитая краска», но подошел он плохо. Для смартматериала эта штука была слишком толстой, бесформенной и плотной. К тому же Брюкс больше не видел на станции поверхности, выкрашенной в такой маслянистый оттенок серого.
Потом камера дала увеличение, и новый набор подсказок тут же встал на место.
Эти ветвящиеся филигранные края, как корешки и дендриты, растущие прямо на машинах.
– Эта штука все еще лезет из канала? – послышался изумленный голос Лианны.
– Не тупи думаешь я не сказала бы? Да и не в том дело просто какой-то идиот оставил люк открытым.
«Система жизнеобеспечения не работала, пока „Венец“ не пристыковался», – вспомнил Брюкс. На станции повсюду царил вакуум.
– Может, оно как раз и лезло, пока ты не повысила давление в отсеках. Вдруг мы его… прервали.
Эти маленькие бугорки, похожие на прыщи – словно какие-то плоды на ранних стадиях…
– Не сомневайся я сказала бы раньше да черт в логах записано что энергии тут не было уже много недель.
– Если логам можно верить, – тихо заметил Мур.
– Эта штука очень похожа на обыкновенную краску, – сказала Лианна.
Брюкс покачал головой:
– Нет, больше на слизистую плесень.
– Что бы это ни было, – подытожил Мур, – наши люди ничего подобного сюда не отправили бы. И отсюда очевидный вопрос…
Вопрос появился, но его никто не задал.

Конечно, слизистая плесень не могла выжить в глубоком вакууме при абсолютном нуле.
– Назови хотя бы одну вещь, которая смогла бы, – сказала Мур.
– Потенциально дейнококки могли бы. Ну и вроде некоторые синтетики.
– И при этом они могли бы активно действовать?
– Нет, – признал Брюкс. – Они, по сути, вырубаются, пока условия не станут лучше.
– То есть, по-твоему, что бы там ни было, – полковник махнул рукой в сторону изображения, – оно спит?
Ощущение казалось более странным, чем даже штука в окне: кто на «Терновом венце» интересовался мнением Дэна? Но удивление прошло, как только он посмотрел в сторону и увидел, как монахи и вампирша собрались вместе и вели мультимодальный диалог из щелчков, фонем и танцующих пальцев. Двухпалатники стояли, отвернувшись друг от друга; они парили спонтанным узлом, устремив каждую пару глаз по своему вектору.
«Джим, может, для меня ты и полковник-суперсолдат, – понял Брюкс, – но для этих парней все мы – лишь стая капуцинов».
– Я сказал…
– Прости, – Дэн тряхнул головой. – Нет, я так не думаю. В смысле взгляни на это: оно хотя бы отчасти находится вне камеры. Ты мне скажи, может ли техника на «Икаре» собрать материю вне конденсатора?
– Значит, оно… выросло.
– Вполне логично.
– В глубоком вакууме, почти при абсолютном нуле.
– Не настолько логично, но другого ответа у меня нет. – Брюкс дернул подбородком в сторону гигантов. – Может, у них есть.
– Оно сбежало.
– Если хочешь, можно и так сказать. И, в любом случае, сбежало оно недалеко. – Пятно, слизистая плесень или что бы там ни было, распространилось меньше чем на два метра от открытого люка, а потом иссякло, разбившись на корешки. Впрочем, по идее оно даже столько не должно было протянуть.
Эта чертова штука выглядела как живая. Брюкс убеждал себя не спешить с выводами и не судить внеземные явления по привычным для людей формам, но биолог в нем пустил уж слишком глубокие корни. Он смотрел на зернистую пережатую картинку и не видел там ни случайного скопления молекул, ни экзотического кристалла, растущего по какой-то предначертанной сетке линий. Он видел нечто органическое – создание, которое не могло просто так собраться из рассеянного облака атомов.
Дэн повернулся к Муру:
– А не может технология телематерии на «Икаре» быть более продвинутой, чем ты допускаешь? Может, она ближе к настоящей фабрикации? Мне кажется, у нас тут сложная макроструктура.
Мур повернулся и пригвоздил Сенгупту взглядом:
– Оно… вырвалось? Взломало люк?
Та покачала головой, не сводя глаз с потолка:
– Никаких признаков растяжения или усталости металла ничего не взрывалось не ломалось поблизости нет никаких осколков. Выглядит так будто кто-то проводил стандартную диагностику вынул образец и забыл закрыть дверь.
– Какая-то уж слишком глупая ошибка, – заметил Брюкс.
– Тараканы постоянно совершают глупые ошибки.
«И самая большая наша ошибка, – промолчал Брюкс, – в том, что мы слишком много понастроили таких, как ты».
– Правда обзор у камеры ограниченный видно не все поэтому нужно туда сходить и проверить для надежности.
Наверху, в небе, слизистая плесень манила миллионом филигранных пальцев.
– Значит, такой наш следующий шаг? – предположил Брюкс. – Мы высаживаемся?
От Эулалии донеслось крякающее стаккато с пальцевым аккомпанементом. У любого другого примата такой звук мог бы означать смех. Узел роя удостоил Дэна взглядом и снова перевел внимание на купол.
Это был не английский. Кажется, даже не язык: по крайней мере не по определению Брюкса. Но почему-то он понял, что хотела сказать Эулалия.
«Ты первый».

Два часа спустя четыре Двухпалатника и парочка зомби Валери выбрались на корпус и теперь ползли вдоль хребта корабля со свитой ремонтных пауков, таща за собой горелки, лазеры и ключи.
Два часа на подготовку перед началом новой сборки корабля. И три дня, чтобы набраться храбрости и отправиться куда-то еще.
Естественно, они заложили базу. Сенгупта подключилась к каждой камере на замороженной станции, взломала парочку ремонтных ботов и отправила их в каждый доступный уголок и закуток. На видео Брюкс не увидел ни ангелов, ни астероидов. Он уже решил, что кодовое имя было отвлекающим маневром – фразой, выпущенной в эфир, чтобы преследователи особо не гадали, куда отправится «Венец», запустив двигатели во внутренней системе.
Прищурившись так сильно, как могла, Сенгупта увидела лишь подозрительную тень, исчезнувшую, стоило приложить к ней величину ошибки:
– Аллометрия станции сбита на пару миллиметров но было бы странно если бы на такой жаре не было расширений или сжатий.
Рой собрался вместе и время от времени передавал указания через Лианну: «Увеличь давление в конденсаторе до двадцати атмосфер. Заморозь камеру. Нагрей камеру. Отключи свет. Включи снова. Снова продуй конденсатор до вакуума. Сфабрикуй этот модуль и запусти его».
Слона никто так и не приметил – он упорно отказывался подниматься, невзирая на все приманки. После трех дней Брюкс изнывал от безделья.
– Они хотят, чтобы ты остался тут, – извиняясь, сказала Лианна. – Ради твоей безопасности.
Они вплыли в форпик; внутренности «Венца» шипели и булькали вокруг, пока процессия Двухпалатников забиралась в скафандры в главном шлюзе. Водяной шар, удерживаемый поверхностным натяжением, дрожал чуть в стороне от проторенного маршрута. Мягкий свет, лившийся из пасти миноги, омывал все вокруг бледно-голубым цветом.
– Вот, значит, как. Теперь они решили позаботиться о моей безопасности.
Лианна вздохнула:
– Мы уже говорили об этом, Дэн.
Из Центрального узла появилась Валери, оскалилась и пролетела мимо. Она вела пальцами по пучкам из труб с охладителем, еле заметно выбивая аритмичную дробь. Брюкс посмотрел на Лианну: та отвернулась. Наверху Офоэгбу погрузил руки в воду; вытащил их и вытер, прежде чем натянуть перчатки.
– Но ты идешь, – заметил Дэн.
Работать бок о бок с тварью, которая чуть ее не убила, даже не удостоив взглядом. Брюкс так и эдак пытался подступиться к теме в обычной беседе, но в последнее время от привычной болтовни остались одни обрывки. К тому же Латтеродт явно не хотела говорить на эту тему.
Сейчас же сказала:
– Это моя работа. Джима мы пока оставили в тылу.
Дэн удивился:
– Серьезно?
– Мы, скорее всего, возьмем его, когда будем чуть больше уверены в том, что происходит. В конце концов, он контролировал экспедицию «Тезея» с Земли. Но даже тогда он будет, в основном, заниматься дистанционным управлением с «Венца». Двухпалатники не хотят подвергать кого-либо ненужному риску. К тому же… – Она пожала плечами. – Что ты будешь делать на «Икаре»?
Брюкс пожал плечами в ответ:
– Наблюдать. Исследовать.
Капля воды снова задрожала, когда узел по имени Цзянчу смыла свои грехи. «Почему все тела это делают, – задумался Дэн, – если за ними стоит один разум?»
– Ты получишь все данные в реальном времени прямо здесь. И они будут гораздо качественнее.
– Наверное, – Дэн покачал головой. – Ты, конечно, права. Они правы. Просто я психую от безделья.
– А я думала, ты не любишь приключений. Нам на фоне последних событий к скуке стремиться надо, – Лианна с трудом улыбнулась и положила ладонь ему на предплечье.
– Лучше останься здесь. Будешь заглядывать мне через плечо.
Сенгупта хмыкнула, когда Дэн влетел в Центральный узел:
– Значит тебя не пустили поиграть.
– И не пустят, – признал Брюкс, устроившись рядом с ее креслом.
– Отсюда вид лучше. – Она машинально постукивала ногой по палубе. – Я бы там в принципе не хотела оказаться тем более с этими товарищами с ними даже не поговоришь и манеры у них дерьмо полное если до сих пор не заметил. Я бы туда не пошла даже если бы мне заплатили.
– Спасибо, – ответил Брюкс.
– За что?
«За попытку. За то, что успокаивающе почесала меня за ушком».
Сенгупта махнула рукой, словно раскладывала колоду карт: на куполе слева направо расцвел ряд окон. Руки в перчатках, визоры, вид шлемов сзади; тактические оверлеи описывали внешнюю и внутреннюю среду сверкающими динамическими рядами.
Минога раскрыла пасть, и свита Двухпалатников невинно заплыла к ней в горло.
Брюкс натянул свой фетиш-капюшон и запустил сенсоры движения.

Совсем бесполезным Дэн не был. Его отправили засевать панели астродерна: счищать мертвый и хрупкий сухостой, принесенный в жертву холоду и вакууму; наносить свежий питательный гель на сеялки в переборках, а поверх него – распылять туман из микроскопических семян. Обработанные поверхности уже через час начинали зеленеть, но вместо того, чтобы наблюдать за ростом травы, Дэн, держась на расстоянии, смотрел, как Двухпалатники и зомби, словно бродячие муравьи, копошились на «Икаре», вырезая из его борта одинаковые ромбические куски поливольфрама и перетаскивая их к зазубренной культе, где «Венец» разломился пополам.
Со временем Брюкса даже выпустили наружу. Сама станция по-прежнему была вне досягаемости, но ему позволили помогать по хозяйству, научили пользоваться тяжелой техникой и отправили гулять по корпусу корабля. Он по команде сваривал контакты и опоры, помог вытащить парасоль из гнезда, перенести его на корму и вырезать по центру аккуратные отверстия для импровизированных двигателей, которые могли выдержать жар десяти солнц.
В другой раз он ерзал в кресле Центрального узла, пока Сенгупта гоняла цифры по стене: столько-то тонн, столько-то килоньютонов такой-то импульсной тяги. Дэн подключался к трансляции из ДОБ/РЕКОМП: наблюдал, как Валери, Офоэгбу и Амина пытаются установить связь с невероятной слизистой плесенью со звезд, а вокруг них парит религиозный и научный инвентарь. Он записывал их движения и заклинания, скармливал записи личной базе данных, которую создал сразу после стыковки. Иногда в Узел заглядывал Мур, но чаще Брюкс находил его в каком-нибудь отдаленном закутке корабля, где Джим плавал в море старой телеметрии, в одних голых фактах, не имевших ничего общего с его сыном.
Теперь полковник всегда был вежлив, но не более.
Когда зрелище людей, занимающихся более продуктивной деятельностью, окончательно переставало радовать, Брюкс покидал оживленный туристический район «Икара» и отправлялся на прогулку самостоятельно, прыгая от камеры к камере: шел по пустым служебным туннелям и замерзшим отсекам, бесконечному темному лабиринту необитаемого и неизведанного. Кое-где попадалась атмосфера, и на переборках сверкал иней. Иногда вокруг царили только перекладины, ограждения и вакуум, да еще цепкие машинки удирали прочь, как тромбоциты в механических артериях.
Однажды Брюкс увидел звезды там, где их не должно было быть: огромную дыру, с наименьшим ущербом выкушенную из панциря «Икара». Сквозь пролом виднелись горящие зубы Двухпалатников – сверкающие голубые точки, вгрызавшиеся в корпус уже в другом месте. Он зажмурился – даже фильтры камеры не помогли.
Следующая остановка.
Ага, снова ДОБ/РЕКОМП, только народу стало еще больше: к Валери и монахам присоединился Мур.
«Очередной таракан, – подумал Брюкс. – Такой же, как я. Но место за столом получил-таки».
Он еще пару секунд безмолвно созерцал картинку.
«Да пошли вы все».

Из открытого шлюза в форпик лился бледно-голубой свет, оттеняя края труб, шкафчиков и пустых альковов. Брюкс выплыл из люка, ухватился за распорку и нырнул к левому борту, прямо в сияющую пасть миноги.
На его лице сразу сфокусировались глаза, гиперсаккадами мельтешащие на эбеновом лице. Тело держалось за стену шлюза одной рукой, пальцы обхватили поручень. Пружинные протезы ниже колена нелепо вытягивались и упирались в переборку, загораживая путь.
Брюкс успел вовремя остановиться.
– Ограниченный доступ, сэр, – сказал зомби, и его глаза затанцевали еще больше.
– Твою мать. Вы разговариваете.
Зомби ничего не ответил.
– Я не думал, что тут… кто-то будет, – попытался Брюкс. – Ты в сознании?
– Нет, сэр.
– Значит, разговариваешь во сне.
Тишина. Глаза, мечущиеся в глазницах.
«Интересно, знает ли оно, что произошло с другим?
Видело ли оно это…»
– Я хочу…
– Вы не можете, сэр.
– Вы…
– Да, сэр.
– …меня остановите?
– Да, но в этом нет необходимости, – добавил зомби.
Брюкс уже хотел спросить про огонь на поражение, но решил не развивать эту тему.
С другой стороны, существо вроде не возражало против беседы.
– Почему ваши гла…
– Чтобы максимизировать захват сигнала высокой четкости со всего пространства визуального поля, сэр.
– Хм.
Такой трюк разум с сознанием выкинуть не мог – из-за ограниченной пропускной способности. Значительная часть так называемого зрения состояла из предсознательных фильтров, решавших, что не видеть, дабы гомункула наверху не перегрузило от избытка информации.
– Ты черный, – заметил Брюкс. – Большая часть зомби – чернокожие.
Нет ответа.
– У Валери фетиш на меланин, или…
– Так, дальше я со всем разберусь, – сказал Мур, подымаясь из пасти через стыковочную трубу. Зомби плавно отодвинулся в сторону, давая ему пройти.
– Они разговаривают, – сказал Брюкс. – Я не…
Мур всего раз посмотрел на Брюкса, проходя мимо, но, когда вошел на корабль и направился к корме, бросил:
– Пойдем со мной, пожалуйста.
– Э, а куда?
– В медотсек. Мне не нравятся пятнышки на твоем лице, – Мур исчез в Центральном узле.
Брюкс бросил взгляд назад, на шлюз. Сторож Валери вновь занял свое место, преграждая путь к более экзотическим локациям.
– Спасибо за беседу, – сказал Дэн. – Надо как-нибудь повторить.

– Закрой глаза.
Брюкс подчинился; внутренности век на несколько секунд засияли кроваво-красным светом, когда Мур просканировал лицо диагностическим лазером.
– Мой тебе совет, – сказал полковник с другой стороны комнаты. – Не дразни зомби.
– Я его не дразнил. Всего лишь бол…
– И не болтай с ними.
Дэн открыл глаза. Полковник пропустил скан через какую-то невидимую диагностику, висящую в воздухе. Потом добавил:
– Помни, кому они подчиняются.
– С трудом могу себе представить, что Валери забыла взять со своих миньонов клятву хранить тайну.
– А я с трудом могу представить, что миньоны забудут рассказать хозяйке про секреты, о которых ты спрашивал. И неважно, ответили они тебе или нет.
Брюкс обдумал фразу:
– Думаешь, ей не понравится мое замечание про меланиновый фетиш?
– Я понятия не имею, – тихо ответил Мур, – мне бы точно не понравилось.
Брюкс моргнул:
– Но я…
– Ты смотришь на них, – в глазах солдата сейчас будто плавал жидкий азот, – и видишь зомби. Быстрых на подъем, надежных на поле боя не совсем людей. Менее чем людей. Даже не животных: существ без сознания. Возможно, ты думаешь, что к таким, как они, понятия уважения или неуважения в принципе не относятся. Разве можно не уважать газонокосилку, например?
– Нет, я…
– Давай я расскажу тебе, что вижу сам. Человека, с которым ты, так скажем, болтал, зовут Азагба. Для друзей – Аза. Но он свою личность отдал – за то, во что верил, или потому, что все остальные варианты были еще хуже, а может, их вообще не было. Ты смотришь на свиту Валери и видишь скверный анекдот. А я вижу семьдесят с лишним процентов военных биоавтоматов, их набрали из мест, где насилия столько, что отсутствие самосознания для многих – вожделенная мечта. Я вижу людей, которых скосили на поле боя, а потом запустили снова, лишь для того, чтобы они сделали выбор: вернуться в могилу или оплатить перезапуск десятилетием затмения и договорного рабства. Зачастую для них это наилучший вариант событий.
– А какой худший?
– В некоторых частях света закон до сих пор гласит, что жизнь кончается со смертью, – ответил Мур. – Все остальное – живой труп. При таком раскладе у Азагбы столько же прав, сколько у мертвеца на анатомическом столе.
Он ткнул рукой в воздух и добавил:
– Я был прав: предраковое состояние.
«Малави», – вспомнил Брюкс и неожиданно все понял:
– Вот почему ты бросился на нее. Не из-за меня или Сенгупты. Даже не из-за миссии. А потому, что она убила одного из таких, как ты.
Мур посмотрел сквозь Дэна:
– А я думал, ты уяснил, что попытки психоанализа тебе лучше держать при себе. – Он вытащил опухолевой карандаш из набора первой помощи. – Тошнота есть? Головные боли, головокружение? Жидкий стул?
Брюкс поднес ладонь к лицу:
– Пока нет.
– Скорее всего, беспокоиться не о чем, но мы для верности проведем полное сканирование тела. У тебя могут быть и внутренние очаги. – Он наклонился вперед и прижал карандаш к щеке Дэна. Что-то электрическое затрещало в ухе, по лицу разлилась пощипывающая теплота.
– Я бы рекомендовал тебе проходить ежедневные сканирования, – сказал Мур. – Когда мы приближались, экранирование корабля было не из лучших. – Он жестом приказал Дэну пройти влево, откинул со стены медкойку. – Но, признаться, я удивлен такому быстрому развитию болезни. Возможно, у тебя есть предрасположенность к раку. Ложись.
Брюкс залез на койку. Полковник пристегнул его на случай свободного падения. На переборке тут же расцвел биомедицинский коллаж.
– Э, Джим…
Полковник не сводил глаз со скана.
– Извини.
Мур хмыкнул:
– Возможно, мне не стоило ждать, что ты быстро сообразишь. – Он помолчал. – Ты же не зомби.
– Тараканы, мы… в общем, лажаем, сам понимаешь, – признал Брюкс.
– Да, я иногда об этом забываю, – полковник вздохнул и тихо выдохнул сквозь сжатые зубы. – Прежде чем появился ты, я… ну…
Брюкс молчал, боясь нарушить хрупкое равновесие.
– Я уже очень долго, – сказал Мур, – не испытывал желания общаться с себе подобными.

Бог создал натуральные числа, все остальное – дело рук человека.
Леопольд Кронекер 

– У меня для тебя кое-что есть.
Это была белая пластиковая раковина размером с футляр под древние очки. Лианна сфабила ярко-зеленую ручку, похожую на древко от лука, и приклеила ее к крышке.
Брюкс с подозрением уставился на подарок:
– И что это?
– Лик Божий, – провозгласила она и осеклась, увидев его взгляд. – Так эту штуку называет рой. Кусок твоей слизистой плесени. – Она энергично протянула ему предмет. – Если Магомет не идет к образцу…
– Спасибо, – Дэн принял дар (старался, как мог, но все-таки не смог удержаться и улыбнулся), поставил его на стол, рядом с десертом.
– Они думают, тебе будет интересно на нее взглянуть. Посмотреть, как она работает.
Брюкс посмотрел на окно в переборке, где три Двухпалатника парили у компилятора, по привычке глядя в разные стороны. (Их поведение не имело ничего общего с сенгуптовским отвращением к зрительному контакту – просто коллективный разум с несколькими парами глаз предпочитал визуальный обзор на 360 градусов.)
– Они решили бросить мне кость или хотят, чтобы вскрытие делало пушечное мясо, на всякий случай?
– Скорее всего, кость. Но ты знаешь, у этой штуки действительно есть биологические свойства. А ты – единственный биолог на борту.
– Биолог-таракан. К тому же эта плесень, скорее всего, постбиологического происхождения. А при таком раскладе у меня больше шансов получить минет от Валери, чем…
Он осекся, но слишком поздно. «Идиот. Тупой, бесчувственный…»
– Может, и нет, – сказала Лианна после настолько короткой паузы, что она вполне могла быть воображаемой. – Но на корабле только у тебя есть образование биолога.
– Ты… думаешь, это существенно поможет делу?
– Разумеется. А главное, они так думают.
Брюкс задумался:
– Ну тогда попытаюсь их не разочаровать. – А потом: – Ли…
– И чем ты тут занимаешься, а? – Она наклонилась ближе к дисплею. – Запустил все датчики движения.
Он кивнул, не доверяя собственному языку.
– А зачем? Слизь не двинулась с тех пор, как мы прилетели.
– Я… ну… – Дэн пожал плечами и признался: – Я слежу за Двухпалатниками.
Лианна подняла бровь.
– Пытаюсь разобраться в их методологии. Ведь она есть у каждого, так? Научная, суеверная или какой-нибудь странный инстинкт. В любом случае должен быть шаблон…
– И ты его не нашел?
– Нашел. Они – само воплощение ритуалов. Эулалия и Офоэгбу вот так подымают руки; Ходоровска периодически воет на Луну – ровно три с половиной секунды; многие запрокидывают голову и начинают булькать, словно, блин, рот полощут. Поведение Двухпалатников настолько стандартизировано, что в какой-нибудь лаборатории – ну знаешь, из таких, старых, где еще животных в клетках держали, – их сочли бы кончеными невротиками. Но в их действиях нет никакой корреляции с происходящим вокруг. По идее, должна же быть последовательность, понимаешь? Что-то попробовал – не получилось, пробуешь другое. Ну или выполняешь предписанный набор правил для изгнания злых духов.
Лианна кивнула, но ничего не сказала.
– Я не понимаю, зачем они вообще издают звуки, – проворчал Дэн. – С таким квантовым мозолистым телом, или что там у них, сигналы должны передаваться быстрее, чем при акустических…
– На это не трать время. Половина фонем Двухпалатников – следствие загрузки теменных долей.
Брюкс кивнул:
– Вдобавок мне кажется, что рой… распадается на фрагменты, понимаешь? Я иногда смотрю не на одну сеть, а на две или три. Периодически их действия теряют синхронность. Я это учитываю – по крайней мере, пытаюсь, – но никаких вразумительных взаимосвязей пока не нашел. – Он вздохнул. – С католиками, например, как-то попроще: там точно знаешь, что, если тебе дали облатку, дальше будет вино.
Лианна беззаботно пожала плечами:
– Ты должен верить. Все поймешь, если на то есть Божья воля.
Дэн не сдержался:
– Бог мой, Ли! Как ты вообще можешь так говорить? Ведь ты знаешь, что нет и малейшего намека на доказа…
– Да ну? – За одно мгновение язык ее тела изменился, а в глазах вспыхнул огонь. – И какого рода доказательств тебе будет достаточно?
– Я…
– Голоса с облаков? Огненной надписи в небе: «Я – Господь всемогущий, а ты – ничтожный слабак»? Тогда ты поверишь?
Дэн поднял руки, дрогнув пред лицом ее гнева.
– Ли, я не хотел…
– Только сейчас не надо идти на попятную. Ты плевал на все мои убеждения с того дня, как мы встретились. И теперь будь любезен, по крайней мере, ответь на мой вопрос.
– Я… ну…
«Скорее всего, нет», – пришлось ему признать. Увидев огненные письмена в небе, Брюкс, в первую очередь, подумал бы о мистификации или галлюцинации. Бог, по сути, был настолько абсурдным предположением, что Дэн не мог придумать физическое свидетельство, для которого существовало бы такое простое объяснение.
– Ты же сама постоянно говоришь о ненадежности человеческих чувств, – это звучало уныло даже для него.
– Значит, никакие доказательства не заставят тебя изменить свое мнение. Тогда скажи, чем ты отличаешься от фундаменталиста?
– Разница в том, – медленно произнес Дэн, аккуратно выбирая слова, – что альтернативной гипотезой в данном случае будет взлом мозга, и такое предположение полностью согласуется с наблюдаемой информацией. И Оккаму оно нравится гораздо больше, чем версия о всемогущем небесном волшебнике.
– Ага. Между прочим, люди, которых ты тут разглядываешь в наноскоп, кое-что знают о «наблюдаемой информации». Уверена, что по количеству публикаций они сделают тебя, как ребенка. Может, ты все-таки чего-то не знаешь? Мне нужно идти.
Лианна повернулась к лестнице и схватилась за перила так сильно, что у нее костяшки на пальцах побелели.
Остановилась. Слегка расслабилась.
Повернулась.
– Прости, я просто…
– Да все в порядке. Я не хотел, ну…
Хотя, конечно, хотел. Оба хотели. Они все путешествие кружились в этом танце. Просто раньше спор не казался настолько личным.
– Не знаю, что на меня нашло, – сказала Лианна.
Дэн не стал ворчать:
– Все хорошо. Я и сам иногда спинным мозгом думаю.
Она попыталась улыбнуться:
– В общем, мне все равно надо идти. Мы не поссорились?
– Нет.
Она ушла, так и не убрав улыбку с лица. Поднимаясь, Лианна берегла ребра с левой стороны, которые медицинские технологии уже давно полностью вылечили.

Он не был ученым – не для этих существ. Скорее, младенцем в манеже, которому нужно дать шарики и погремушки, чтобы не отвлекал, пока взрослые занимаются серьезными делами. Подарок Лианны был не образцом для исследований, а соской-пустышкой. Но свою работу она сделала: законы термодинамики тому свидетели. Брюкс подсел с первого взгляда.
Он натянул фетиш-маску на голову, связался с лабораторным каналом КонСенсуса, и время просто… остановилось, замерло. А в следующую секунду понеслось вперед. Дэн ринулся вниз, внутрь материи, наблюдал за молекулами в движении, строил карикатуры из палочек и пытался уболтать их двигаться так же. Он даже удивился собственной сноровке, восхитился, как много сделал всего за несколько минут, и только потом задумался, почему в горле сухо. Каким-то образом Брюкс не заметил, как прошло восемнадцать часов.
«Что ты такое?» – с изумлением подумал он.
Точно не компьютрониум . Не органика. Больше похоже на плазменную спираль Цытовича , чем на нечто, состоящее из белков. Внутри под ритм ионов тикали какие-то штуки, похожие на синаптические ворота; некоторые переносили пигмент вместе с электричеством, словно хроматофоры подрабатывали ассоциативными нейронами. Еще следы магнетита: эта штука при проведении правильных вычислений могла менять цвет.
Правда, вычислительная плотность образца была как у заурядного мозга млекопитающих. И это удивляло.
Тем не менее… то, как он был скомпонован…
Брюкс наплевал на жажду, даже в туалет не ходил, пока мочевой пузырь чуть не разорвался. Построил настольную модель инопланетной технологии, уменьшился, запрыгнул прямо в ее центр и ходил там, пораженный, по улицам города и бесконечно меняющимся сеткам разумного кристалла. Он стоял, посрамленный невозможностью, содержащейся в крохотном кусочке чужой материи, и невероятной, одуряющей простотой ее исполнения.
Будто кто-то научил счеты играть в шахматы, а паука – вести философские споры.
– Ты думаешь, – пробормотал Дэн, улыбаясь от изумления.
Образец действительно чем-то напомнил ему один особенный вид пауков, ставший легендой среди зоологов, изучавших беспозвоночных, и специалистов по вычислительной физике: решателя задач, который строил планы, намного превосходящие возможности пары крохотных ганглиев. Порция. Некоторые называли ее котом с девятью лапами. Паук-скакун, который думал как млекопитающее.
Конечно, мыслительные процессы отнимали у него немало времени. Он часами совершенно неподвижно сидел на листке, вычислял углы, а потом – хоп! – летел к своей цели по кружному маршруту, нарушая линию прицеливания по несколько раз за минуту, и каким-то образом попадал на каждую точку траектории, не теряя из виду мишень. Он помнил все трехмерные части пазла – с мозгом, массы которого, по идее, едва хватало для распознавания движения и света.
Насколько сумели понять исследователи, пауки рода Portia научились расчленять когнитивные процессы на отдельные доли: часть за частью имитировали большой мозг, сохраняли результаты одного модуля и загружали их в следующий; срезы интеллекта строились и разрушались один за другим. Правда, наверняка никто ничего так и не узнал – вышедший из-под контроля синтефаг расправился с пауками-скакунами, прежде чем кто-то решил изучить вопрос повнимательнее. Слизистая плесень «Икара», похоже, взяла за основу ту же идею, но подошла к ней творчески. Разумеется, существовал некий верхний предел – точка, за которой оперативная память и глобальные переменные требовали столько места, что для реального мыслительного процесса ничего не оставалось. Но перед Брюксом лежала лишь крохотная частичка размером от силы с божью коровку. А в камере конденсатора этого вещества было полно.
Как там его назвала Лианна? Богом. Ликом Божьим.
«Может быть, – подумал Брюкс. – Если дать ему время».
– Хрень масштабно-инвариантная оно таймшерит!
Дэн уже привык. Даже не подпрыгнул, когда Сенгупта неожиданно заорала под боком. Сдвинул назад капюшон, и вот она тут как тут, в метре слева, подсматривает за его моделями сквозь дополнительное окно в переборке.
Он вздохнул и кивнул:
– Имитирует большие сети по кусочку за раз. Эта крохотная часть Порции…
– «Порции», – Сенгупта ткнула пальцем в воздух, залезла в КонСенсус. – Как паука да?
– Да. Этот крохотный кусочек даже мог бы сымитировать человеческий мозг, если бы пришлось, – он поджал губы. – Мне интересно, разумен ли он?
– Без шансов он пропыхтит минимум несколько дней только над полусекундным срезом мозга а сети пробуждаются только…
– Да, – Брюкс кивнул. – Конечно.
Ее глаза заплясали, сбоку выросло еще одно окно ДОБ/РЕКОМП – постбиологическое чудо, нарисованное на его потрохах.
– А вот эта штука может. Что еще у тебя есть?
– Я думаю, она была спроектирована специально для среды обитания такого рода, – ответил Брюкс, помедлив.
– В смысле для космических станций?
– Для пустых космических станций. В умных массах нет ничего особенного. Но вот настолько малое вещество, и при этом ведущее вычисления когнитивного уровня… Есть причина, по которой на Земле ничего такого нет.
Сенгупта нахмурилась:
– Потому что даже если ты в тысячу раз умнее соседа который пытается тебя сожрать это не очень помогает когда интеллект ты набираешь через месяц.
– Вроде того. Гляциальный разум окупается в одном случае: если окружающая среда долго не меняется. Для масс большего порядка это не такое уж препятствие, но… В общем, я думаю, эта штука была спроектирована так, чтобы работать независимо от того, сколько вещества прорвется сквозь кордон. А значит, оптимизирована под телематериальное распространение. Хотя непонятно, как она изначально взломала поток, не используя наши протоколы.
– О они это выяснили пару дней назад, – сообщила Сенгупта.
– Неужели? – «Вот уроды».
– Знаешь как иногда укладывают слой подшипников на дно ящика а второй слой повторяет все бугорки и впадины созданные первым? Третий повторяет второй так что в конце концов все сводится к первому слою именно он определяет всю структуру до самого верха понимаешь?
Брюкс кивнул.
– Ну вот. Только тут вместо подшипников атомы, – пояснила Сенгупта.
– Похоже, ты меня дуришь.
– А как же у меня же нет других дел как подшучивать над тараканами.
– Но… это же все равно, что поставить колеса и думать, что их хватит для производства целой машины.
– Нет это все равно что нарисовать колеи на дороге и думать что для производства машины хватит только их.
– Да ладно тебе. Что-то должно сказать насадкам, куда разбрызгивать первый слой. Что-то должно сказать второму слою, куда ложиться так, чтобы он совпал с первым. С таким же успехом можно весь процесс назвать магией и не заморачиваться.
– Это ты говоришь о магии. А рой говорит о лике Божьем.
– Ага. Конечно, такая техника капитально наш уровень, с помощью суеверий мы истины не найдем.
– О как забавно. Ты думаешь что Бог это некое существо но ты ошибаешься.
– Я никогда не думал, что Бог – это существо, – сказал Брюкс.
– И хорошо потому что это не так. Он превращение воды в вино сотворение жизни из глины пробуждение мяса.
«О, господи, твою же мать. Только не ты».
Он подытожил слова Сенгупты, чтобы сменить тему:
– Значит, Бог – химическая реакция.
Ракши покачала головой:
– Бог это процесс.
«Замечательно. Как хочешь».
Она не желала заканчивать разговор:
– Ты же знаешь что если опуститься на достаточную глубину то все вокруг лишь числа? – Сенгупта ущипнула его за руку. – Ты думаешь реальность непрерывна? Думаешь на свете существует что-то помимо математики?
Брюкс знал, что нет: вычислительная физика безраздельно властвовала еще до его рождения, и ее сентенции были столь же неопровержимы, сколь абсурдны. Числа не просто описывали реальность: они и были реальностью, дискретными ступенчатыми функциями, которые, идя по длине Планка, сглаживались до иллюзии материи. Тараканы все еще ссорились по поводу деталей, хотя те, скорее всего, давно прояснили их не по годам развитые дети. Вот только отписать родителям забыли: что такое Вселенная – голограмма или симуляция? А ее граница? Программа или всего лишь интерфейс? И если последний вариант правильный, то кто сидел с другой стороны и наблюдал за работой реальности? (Некоторые современные религии предсказуемо решили этот вопрос, подставив вместо ответа имена своих любимых богов, хотя Брюкс так и не уяснил, зачем всемогущему существу компьютер. В конце концов, любые вычисления подразумевают нерешенную задачу, еще не полученный итог. Существовал лишь один вид программ, где заранее известный результат никак не влиял на ценность исполнения, но Дэн так и не смог найти верующих, которые считали бы своего бога любителем порно.)
Итак, законы физики являлись операционной системой непостижимого суперкомпьютера под названием «реальность». Это, по крайней мере, объясняло, почему реальность имела предел разрешения; планковская длина и время очень неприятно напоминали пиксельные размеры. В остальном такие рассуждения всегда походили на споры об ангелах, танцующих на конце иглы. Они ни в коей мере не меняли ничего тут, наверху, где шла жизнь. Более того, если человек представлял Вселенную как программу, он не отвечал ни на один из Больших вопросов, а, скорее, наоборот – загонял их еще дальше, на невероятную глубину. С тем же успехом он мог сказать, что все сотворил Бог, и срезать бесконечный регресс, прежде чем тот окончательно сведет его с ума.
И все же…
– Процесс, – задумчиво произнес Брюкс. Это звучало… чуть скромнее. Странно, почему Лианна не говорила так во время их споров.
Сенгупта кивнула:
– Какой процесс совсем другой вопрос. Главный алгоритм определяющий законы Вселенной или некий зловредный дух нарушающий их? – Она чуть не посмотрела Дэну прямо в глаза, но в последний момент отвернулась. – А как мы в принципе понимаем что он существует? По чудесам.
– Чудесам.
– Невозможным событиям. Нарушениям физики.
– Например?
– По звездообразованию при явной недостаточности газа для конденсации. По фотонам выкидывающим номера которых не должно быть если только сами метаправила не изменились где-то у туманности Клеверного Листа. Двухпалатники на данных из нее доказали модель Смолина или что-то в таком духе. Я не знаю мне этого не понять а ты и за миллион лет не разберешься. Но монахи нашли что-то невозможное. Там глубоко внутри.
– Чудо.
– И кажется не одно но это все о чем они сказали.
– Секунду, – Брюкс нахмурился. – Если законы физики – часть вселенской операционной системы, а Бог, по определению, их нарушает… Значит, ты хочешь сказать…
– Не тормози таракан ты почти у цели.
– По сути, Бог – это вирус?
– Всем вопросам вопрос да?
Порция итерировала перед ними.
Как там говорила Лианна? «Мы всегда думали, что скорость света и ее друзья правят безраздельно, отсюда до квазаров, а может, и дальше. А что, если мы имеем дело лишь с местными постановлениями?»
– Что, если все они – лишь сбой? – пробормотал он.
Сенгупта осклабилась и уставилась на его запястье:
– Кажется у миссии появился новый смысл да?
– У миссии этой экспедиции?
– У миссии Двухпалатников и всего их ордена. Реальность повторяется итерирует повсюду но есть некоторые несоответствия. Может реальность неправильная как тебе такой поворот? Стоит слегка поменять главный параметр и Вселенная перестает поддерживать жизнь. Так может главный параметр неправильный? Может жизнь это всего лишь паразитическое следствие испорченной оперативки?
До Брюкса наконец дошло.
Пятнадцать миллиардов лет Вселенная стремилась к максимальной энтропии. Жизнь не обратила энтропию вспять – это ничто не могло сделать, – но вдарила по тормозам, пусть и выбрасывая хаос с выхлопом. Любой начинающий биолог в первую очередь учил наизусть правило о градиенте жизни: чем дальше ты находился от термодинамического равновесия, тем живее был.
«Это злой близнец антропного принципа», – подумал он.
– А какая… миссия у этой экспедиции, если точнее? – тихо спросил Брюкс.
– Нуу, – Сенгупта медленно раскачивалась с пятки на носок. – Двухпалатники уже знают что Бог существует это старая история. Думаю теперь они пытаются понять что с ним делать.
– Что делать с Богом?
– Может преклониться перед ним. А может дезинфицировать.
Слово повисло в воздухе, разя богохульством.
– Как это, дезинфицировать Бога? – лишь спустя пару минут сумел спросить Брюкс.
– Меня не спрашивай я всего лишь управляю кораблем. – Взгляд Сенгупты скользнул обратно к переборке, к церкви ДОБ/РЕКОМП и инопланетному шпиону внутри. – Но я полагаю этот малыш подкинет им пару идей.

Латтеродт ушла во внутренний космос, когда Дэн вплыл на камбуз через потолок и отскочил от палубы. Она моргнула и тряхнула головой: вернулась в здесь и сейчас, из вежливости тут же открыв окно на переборке. Плоский экран для нейрологических калек.
«Икар». Исповедальня. Монахи в скафандрах расположились по кругу, спиной друг к другу и смотрели во все стороны; визоры подняты, дабы обнажить душу пред ликом Господним.
– Привет, – осторожно сказал Брюкс.
Лианна кивнула и ответила, поедая кускус:
– Ракши говорит, ты капитально продвинулся. Даже дал этой штуке имя.
Он кивнул:
– Порция. Она удивительная и…
Ее взгляд вновь перекинулся на окно. «Она же глаз с них свести не может», – подумал Дэн в тот момент, когда Лианна поняла, что за ней наблюдают.
– Что?
– Она не просто удивительная, – пояснил Дэн. – Она меня слегка пугает. – Он кивнул в сторону трансляции. – А они отрезают от нее куски.
– Они берут образцы. Почти как настоящие ученые.
– Они берут образцы чего-то, что дотянулось до «Икара» через половину светового года и заставило наши собственные машины сделать сальто вокруг законов физики.
– Если они будут только смотреть на нее весь день, то доскональных ответов не получат.
– А я думал, именно так они и совершают все свои открытия.
– Они знают, что делают, Дэн.
– Это одна из гипотез. Хочешь услышать другую?
– Не уверена.
– Ты когда-нибудь слышала об индуцированном танапарезе? – спросил Брюкс.
– Угу. – Лианна пожала плечами. – Обычная процедура среди людей с улучшениями. Помогает им не испытывать экзистенциальной тревоги.
– Это чуть более фундаментальная штука. Тебе ее делали?
– Танапарез? Нет, разумеется.
– Ты собираешься умереть?
– Со временем. Надеюсь, не скоро.
– Это хорошо, – сказал Брюкс. – Потому что, если бы ты действительно была жертвой ИТП, то не смогла бы ответить на вопрос. А может, и не услышала бы его.
– Дэн, я не…
– Ты и я, – он повысил голос, заглушая ее, – благословлены определенным уровнем отрицания. Ты признаешь, что умрешь, и даже интеллектуально понимаешь это на каком-то уровне, но не веришь в свою смерть. Просто не можешь – такая мысль слишком страшна. Поэтому мы придумали чудесные небеса, рай, куда нас забирают после ухода в мир иной, либо с помощью твоих друзей и им подобных мы ищем бессмертие на чипе, или – если мы твердолобые реалисты – на словах признаем гибель и разложение, а на самом деле продолжаем считать себя вечными.
Вот только некоторые, – Дэн кивнул на экран, – слишком умны. Они соединяют воедино мозги друг друга и получают настолько глубокие озарения, что те никак не могут поладить с беспечным свистом над могилой, который длится уже миллионы лет. Такие люди знают, что умрут, чувствуют это всем своим нутром. Они понимают, что такое смерть, причем настолько глубоко, насколько ты или я никогда не сможем. Для них единственный способ не превратиться в хнычущую лужу соплей – по доброй воле протянуть руку отрицанию, вырезать когнитивную дыру прямо у себя в голове. Мы живем в отрицании большую часть жизни, но они не испугаются даже тогда, когда весь их чертов рой окажется на пути в морг. Они как больные агнозией, умирающие от жажды в собственном доме, потому что опухоль уничтожила их способность узнавать воду.
– Я не думаю, что они такие, – тихо сказала Лианна.
– Разумеется, думаешь. Ты сама мне говорила, помнишь? Обнулить сенсорную необъективность, рандомизировать ошибки.
Они молча смотрели, как рой спокойно тыкает палкой в неизвестную, но, возможно, крайне опасную аномалию.
– Многие из них умерли, причем не так давно, – заметил Брюкс спустя какое-то время.
– Я помню.
– Я тоже. И знаешь, что врезалось мне в память, что я не могу забыть? Я помню Лаккетта, как он извивался от боли, лежа в собственном дерьме. У него закоротило спинной мозг, но при этом он улыбался и настаивал, что все идет по плану.
Лианна отвернулась, ее глаза блестели от слез.
– Мне он нравился. Он был хорошим человеком.
– Этого я не знаю. Но знаю, что вел он себя как обычный и несчастный любитель Иеговы, который однажды оглянулся вокруг, увидел весь ужас и несправедливость мира и начал мямлить какую-то фигню про «Не гоже глине задавать вопросы горшечнику». Единственная разница в том, что остальные возлагают всю ответственность на великий божественный план, а твои Двухпалатники – на свой собственный.
– Ты ошибаешься. Они о себе так не думают.
– Тогда, может, и ты не должна? Может, тебе не стоит так сильно верить…
– Дэн, просто заткнись. Захлопни свою пасть. Ты ничего об этом не знаешь, не можешь знать…
– Я там был, Ли. И видел тебя. Они убедили тебя в своей непогрешимости. У них же все на пять шагов вперед просчитано, им даже не понадобилось вырезать тебе дыру в голове. Ты сама пошла в логово льва, у тебя даже пульс не участился. Встала прямо перед Валери и даже не подумала, что она – хищник и может инстинктивно, машинально вырвать тебе горло…
– Не надо винить в этом их, – в голосе Лианны чувствовалась крепость камня. – Это была моя ошибка. Чайндам… Я не позволю тебе винить других за мою собственную глупость.
– Хороший способ, да? И разве так было не всегда? Просто подчинись парням в смешных шляпах, и, если все будет хорошо, хвала Господу. А если ты получил по голове, то только по своей вине – не так прочел Писание, не был достоин, твоя вера оказалась недостаточно крепка.
Уверенность Лианны слегка поблекла, синтет уже не хотела кидаться в бой: что-то из старой Латтеродт выглянуло наружу. Она вздохнула, потрясла головой; на ее губах мелькнул призрак улыбки.
– Эй, а помнишь, ведь когда-то мы спорили просто так, смеха ради.
Он развел руки в сторону, неожиданно почувствовав себя беспомощным:
– Я просто…
– Да, ты хочешь только хорошего. Я знаю. Но после всего того, что видел, ты не можешь отрицать, насколько далеко они ушли от нас.
– О да, они пугающе умны, это я признаю. На голову выше всего, что мы, тараканы, можем им противопоставить. Они сломали корабль, как веточку, и закинули его прямо к Солнцу, точно на темную сторону «Икара» с расстояния в сто миллионов километров, практически без помощи двигателей. Но они глючат, как и мы. И все еще смывают с себя грехи, потому что даже после глобальной перепайки путают ощущения с метафорой. Они глючат еще больше нас, так как половина их апгрейдов – в бета-версии. Пока мы здесь с тобой беседуем, хоть кто-нибудь подумал о том, какие нейропсихологические нарушения могли случиться с добавочной мозговой тканью в их головах после стольких недель в гипербарической камере?
Лианна покачала головой:
– Дэн, мы больше не бегаем по саванне и не меряем успех по тому, кто дальше бросит копье против ветра. Они на голову выше нас во всем, что действительно имеет значение.
– Ну да. А Масасо и Лаккетт по-прежнему мертвы. И когда Лаккетт умирал, ему оставалось цепляться только за одну мысль – все идет по плану. – Брюкс положил руки ей на плечи. – Ли, дело не в том, что эти люди не видят своей бренности. Понимаешь, они даже теоретически не рассматривают возможность того, что могут ошибаться. Если тебя это не пугает…
Она сбросила его ладони:
– План был добраться до «Икара». И вот мы здесь.
– Вот мы здесь. – Дэн махнул рукой в сторону дыры в стене, где полубожественный рой общался с чем-то, что могло изменить законы физики. – И каково это, чувствовать, что наши жизни зависят от решений тех, кто не может представить собственную смерть?

Война учит нас не любить врагов, а ненавидеть союзников.
У. Л. Джордж 

– Почему у Ракши такой зуб на вас, парни?
Свет был притушен, мутанты и монстры разбрелись по своим инопланетным делам, а «Гленморанджи» вновь вернулся на стол. Мур из-за края бокала скорчил гримасу Брюксу, вновь принятому в друзья.
– Кого ты имеешь в виду под «парнями»?
– Военных. Почему она постоянно на вас нападает?
– Точно не знаю. Может, из-за отвращения к себе?
– В каком смысле?
– Сенгупта – такой же солдат, как и я. Она просто об этом не знает. По крайней мере не осознает.
– Ты сейчас метафорически сказал, да?
Мур покачал головой, сделал еще глоток; его щеки сморщились, пока он катал виски во рту. Потом сглотнул.
– Она служит в Альянсе Западного полушария. Как и я.
– И ничего не знает.
– Нет.
– Какое у нее звание?
– Это так не работает.
– То есть она – что-то вроде «спящего» агента?
– И тут ты неправ.
– Тогда что…
Мур поднял руку. Брюкс замолк.
– Я говорю «армия», – начал полковник, – и ты сразу представляешь себе пехоту. Дронов, зомби, боевых роботов. Тех, кого можешь увидеть. Но дело в том, что, если тебе понадобилась настолько грубая сила, значит, ты уже проиграл.
В памяти Дэна всплыла Орегонская пустыня:
– Грубая сила пошла на руку тем уродам, которые атаковали монастырь.
– Они пытались нас остановить. И вот мы здесь.
Человеческие тела, превращенные в камень. Крики умирающих Двухпалатников.
«Не тела, – напомнил себе Брюкс. – Части тела». Сейчас, на закате XXI века, было легко перепутать убийство с ампутацией кончика пальца. Ни одно из привычных определений не работало, когда единая сверхдуша растягивалась на множество узлов.
– Представь себе, что ты – крупный политик, – продолжил Мур. – Настоящий воротила, сильный мира сего, титан. И под ногами суетится народ, который раньше тебя не тревожил. Те самые, которых ворочают, слабые. Они тебя особо не любят. Никогда не любили, но исторически их взгляды не имели особого значения. Обыкновенные маленькие люди. Когда-то давно ты просто не обращал на них внимания. Дело титана – другие титаны.
Но теперь этот сброд лезет в твои узлы, расшифровывает коммюнике, взламывает самые продуманные планы. Они ненавидят тебя до мозга костей, Дэниэл, ведь ты большой, а они маленькие. Ты переворачиваешь их жизни с ног на голову мановением руки, на реальную политику и большую картину им плевать, мелочовку заботит лишь саботаж и доносительство.
И ты их находишь: Ракши Сенгупту, Кейтлин де Франко, Парвада Гамджи и еще миллион других. Даешь им то, что они хотят. Оставляешь заднюю дверь приоткрытой, буквально щелочку, чтобы они увидели твои досье на Африканскую гегемонию. Даешь им унюхать слабину в файерволле. Может, однажды они выяснят, как устроить бурю на одном из твоих вспомогательных счетов или как обанкротить марионеточное правительство, которое и так прижали к ногтю для налоговых целей.
– Только на самом деле они занимаются не этим, – сделал вывод Брюкс.
– Нет, не этим, – в улыбке Мура чувствовалась грусть. – Все это показуха, декорация. Они думают, что реально вредят тебе, а на самом деле их… сгоняют в стадо. Ставят на службу целям, которые они никогда не поддержали бы, когда бы знали, в чем дело. Но они – люди убежденные, упорные, Дэниэл. Яростные. Они сражаются на твоих войнах со страстью, которую не купить и не выбить, потому что действуют во имя идеи.
– Разве ты можешь говорить мне такое? – поинтересовался Брюкс.
– Ты о государственных секретах? А что такое государство в наши дни?
– В смысле, что, если я скажу Сенгупте?
– Вперед! Она тебе не поверит.
– Почему нет? Она и так вас ненавидит, парни.
– Не сможет поверить, – Мур постучал по виску. – Рекрутов слегка… подправляют.
Брюкс уставился на него.
– Или, – развил мысль Джим, – она не сможет поверить в то, что поверила тебе. – Он пристально посмотрел на скотч в бокале. – Полагаю, на каком-то уровне она и сама все уже знает.
Дэн покачал головой:
– Вы им даже не платите.
– Разумеется, платим. Иногда. Мы следим за тем, чтобы у них было достаточно средств, и они могли свести концы с концами. Позволяем снять сливки с какого-нибудь офшорного счета, скидываем законный контракт в ящик, прежде чем наступит срок платить за квартиру. Но, по большей части, мы их вдохновляем. Иногда им становится скучно: это же дети, сам понимаешь. И достаточно небольшой продуманной несправедливости, нового злодеяния, учиненного над маленькими людьми, – мы снова их зажигаем, они уже в пути.
– Это как-то…
Мур поднял бровь:
– Аморально?
– Сложно. Зачем заставлять их ненавидеть именно вас? Почему не оставить след, который приведет к другому парню?
– А, демонизировать врага, – мудро кивнул Мур. – Даже странно, почему нам раньше не приходила в голову такая мысль.
Брюкс поморщился.
– Такие, как Ракши, придирчиво относятся к старомодным трюкам. Ты устраиваешь утечку съемки, где косоглазые сажают детей на штыки, и уже через тридцать секунд люди типа Сенгупты найдут пиксель, которому в записи не место. Вся кампания коту под хвост. Но люди вкладывают гораздо меньше усилий в анализ доказательств, которые подтверждают их точку зрения. Когда творишь из себя злодея, есть одно преимущество: тебе никто не возражает. К тому же, – Мур развел руки в стороны, – сейчас настали такие времена, что зачастую мы даже не знаем, кто наш настоящий враг.
– И это проще, чем подправить их так, чтобы они сами захотели на вас работать.
– Не проще. Чуть более законно, – полковник пригубил скотч. – Небольшая агнозия для защиты государственных секретов – это одно, а изменение базовой личности без согласия пациента – совсем другое.
Какое-то время оба молчали.
– Какая мерзость, вашу мать, – наконец протянул Брюкс.
– Угу.
– Так почему она здесь?
– Управляет кораблем.
– «Венец» легко может сам управлять собой, если только он не более старомоден, чем я.
– При сценариях с недостаточными данными лучше, чтобы мясо и электроника друг друга поддерживали. Сопряженные уязвимые места.
– Но почему она? И почему она согласилась работать под началом тех, кого ненавидит?
– Этой экспедицией командуют Двухпалатники, – напомнил полковник. – Любой на месте Сенгупты из кожи вон вылез бы при такой возможности. Большинство этих людей просиживают штаны в собственных спальнях, нянчат низкоорбитальные уборщики мусора и молятся, чтобы случился какой-нибудь глюк, требующий человеческого вмешательства. Реальные экспедиции в глубокий космос – что угодно с временным лагом, при котором требуется реальный пилот, – после Огнепада случаются реже, чем снежные бури. У Двухпалатников был очень богатый выбор.
– Получается, Ракши – очень хороший специалист.
Мур допил скотч и поставил бокал на стол:
– Я думаю, в ее случае дело, скорее, в мотивации. У нее жена на системе жизнеобеспечения четвертого класса.
– И платить по счетам нечем, – предположил Брюкс.
– Теперь есть.
– Значит, им не нужны лучшие и самые умные, – медленно протянул Дэн. – Они хотели кого-то, кто вписался бы во что угодно ради спасения жены.
– Мотивация, – повторил Мур.
– Им был нужен заложник.
Полковник взглянул на него с выражением, граничащим с жалостью:
– Ты не одобряешь.
– А ты одобряешь?
– Ты бы предпочел взять кого-то, кто просто решил сбежать из дома? Кому захотелось пощекотать нервишки или увеличить свой банковский счет? Это как раз гуманный выбор, Дэниэл. Челу уже умерла бы, а теперь у нее есть шанс.
– Челу, – Брюкс сглотнул, хотя в горле страшно пересохло.
Мур кивнул:
– Да, жена Ракши.
– А что… с ней случилось?
«Нет никаких шансов. Тут вероятность – один на миллион».
Полковник пожал плечами:
– Биоатака около года назад. В Новой Англии. Какая-то модификация энцефалита, кажется.
«Джим, ты ошибаешься. Нет у нее шансов, ничего нет. И неважно, как долго они будут заставлять ее сердце биться, – из такого не возвращаются.
О, господи, я убил ее. Я убил жену Ракши».

Они не сделали ничего радикального. Даже ничего нового.
Методологии уже десятки лет: отработанный и зарекомендовавший себя проект с тысячью статей в реферируемых изданиях. Каждый знал, что нельзя смоделировать пандемию и обойтись без жертв. Каждый знал, что человеческое поведение слишком сложное и в статические кривые не укладывается. Население – не облака, а люди – не точки. Люди – действующая сила, автономная и многовекторная. Всегда находилось исключение, которое бежало в зараженную зону за любимыми: медик на передовой, который застывал в критическую минуту из-за непредвиденной боязни многоножек. Пандемии, по определению, охватывали миллионы людей: для получения реалистичных результатов в симуляции должны были участвовать миллионы ИскИнов человеческого уровня.
Но был и другой вариант: использовать уже существующую модель, где каждую из миллионов информационных точек контролировал разум человеческого уровня.
Игровые миры потеряли былую популярность – Небеса украли мириады душ, и те предпочитали играть сами с собой, наплевав на стандарты общества. Но виртуальные «песочницы» по-прежнему были настолько велики, что Центр по контролю и профилактике заболеваний с большим удовольствием пользовался ими для эпидемиологических исследований. Уже десятилетия чуму и насморк, которые поражали и чародеев, и троллей, корректировали, делая их идеальными аналогами банальных заболеваний, бушующих в том, что некоторые продолжали называть реальным миром.
«Вредоносная кровь» совсем не случайно имела сходство с эктопической фибродисплазией. В динамике заражений «Проклятием Беовульфа» – экзотическим светящимся грибком, пожирающим плоть эльфов, – крылось жутковатое родство с некротическим фасцитом. Ковры-самолеты и магические порталы совпадали с картой реальных авиалиний и таможен: верховные маги повторяли поведение элиты из верхних эшелонов власти с личными реактивными самолетами и неограниченным лимитом по выбросу углерода. Уже целое поколение политику здравоохранения определяли мрачные фэнтезийные невзгоды клириков и монстров.
Получилось не слишком удачное совпадение: фракция реалистов из Перу сообразила, как хакнуть систему, ровно тогда, когда Дэн Брюкс и его веселая банда запустили симуляцию развивающихся инфекционных заболеваний в Латинской Америке. Никто не заметил взлома вовремя. Реалисты действовали тонко и параметров болезни не трогали: любые неожиданные изменения в уровне мутации или инфекционности тут же попали бы в статистические сводки. Вместо этого террористы подкорректировали внешний вид зараженных игроков согласно локациям и демографии. Некоторые жертвы выглядели чересчур больными, а другие – богатые игроки с золотом и летающими скакунами – чересчур здоровыми. Это ни на йоту не меняло биологию, зато человеческие реакции сдвигало чуть влево. Следующие вспышки сдвинули их еще дальше.
Постепенно круги распространились из игрового пространства в отчеты, из отчетов – в политику. Ни система, ни исследователи не заметили крохотную лазейку в разработанных планах экстренных мер – пока шесть месяцев спустя кто-то не нашел подозрительную пустую пробирку в мусорке за детским садом «Счастливый кит». К тому времени новая модификация энцефалита уже проскользнула мимо алгоритмов неотложного реагирования, созданных Дэниэлом Брюксом, и собирала кровавую жатву от Бриджпорта до Филадельфии.
Челу Макдональд пережила ту эпидемию без единой царапины. Ее даже не было в зонах заражения: она находилась на другом конце света и растила свободный код рядом с девушкой своей мечты. Такие пары перестали быть редкостью – обычное дело с тех пор, как человечество научилось редактировать и мечты, и девушек. Родственные души теперь создавали по заказу: моногамные, преданные и невероятно страстные. Прежние поколения едва чувствовали такую любовь, прежде чем их пустые клятвы иссыхали в пожизненные сроки заключения или разбивались на месте, как только очарование увядало, глаза начинали смотреть в другую сторону, а гены возвращали себе законную власть.
Но такое пустое лицемерие было не для Макдональд и ей подобных. Они вырвали ложь из своих голов, перепаяли и искупили ее, превратили в радостную правду с пожизненным сроком гарантии. В этой субкультуре даже слегка вошел в моду непосредственный секс: по крайней мере до Брюкса доходили такие слухи.
Тогда он, конечно, ничего об этом не знал. Челу Макдональд была лишь именем в списке субподрядчиков; обезьянкой, нанятой растить код, над которым академики корпеть не хотели. Брюкс узнал о ней в самом конце: небольшой кровавый шлейф резни.
Не было никакого заговора. Никого не бросили на растерзание волкам. Но у академиков имелись деканы, директора и крутые пиарщики, которые все держали в секрете и не позволили этому фиаско замарать доброе имя уважаемых учреждений. А Челу Макдональд никто прикрывать не стал. Когда страсти улеглись, и следствие закончилось, когда все положенные задницы прикрыли, а кому надо обеспечили алиби, в перекрестье прицела осталась она – одна-одинешенька с хакнутым кодом, капающим с пальцев.
Может, ее нашла Ракши. Челу уставилась с отвисшей челюстью в потолок, после того как обезумевший от горя родственник решил, что наказание должно быть равным преступлению. Модификация своих жертв не убивала: она выжигала их и шла дальше. Можно сказать, что все заканчивалось, когда прекращались конвульсии, и не оставалось ничего, кроме растительной жизни.
Потом даже нашли парня, который это сделал: он лежал мертвый прямо в центре мини-вспышки, сошедшей на нет из-за карантина. Очевидно, он где-то допустил ошибку. Но Ракши все еще охотилась (именно это слово она использовала). Не смогла отомстить тому, кто спустил курок, и принялась искать оружейника. Весь ее кипящий гнев. Множество часов, проведенных за тралением Быстронета. Имплантированная идеальная любовь, сначала превратившаяся в горе, а затем в ярость. Громкие угрозы и бормотания сквозь зубы про охоту на мертвецов, долги и «Один урод будет кишки жрать когда я до него доберусь».
Ракши Сенгупта еще об этом не знала, но она искала старину Брюкса.

Она стояла у входа в его палатку.
– Таракан. У меня есть кое-что для тебя.
Дэн попытался прочесть выражение в ее глазах, но Ракши, как обычно, их отвела. Он попытался распознать язык ее тела, но тот всегда был для него шифром.
Дэн постарался говорить без опаски:
– И что там у тебя?
– Просто смотри, – она открыла окошко на ближайшей переборке.
«Она не знает. Не может знать. Ей надо посмотреть тебе в глаза для этого…»
– На что ты смотришь вообще?
– Не… на что. Просто…
– На окно смотри.
«Мне жаль, – подумал он. – Господи, как мне жаль».
Брюкс с трудом перевел взгляд на переборку, на диагностическое кресло, стоявшее перед плоским экраном. Там сияла тропическая саванна, озаренная грязно-желтым светом увядающего вечера («Африка», – предположил Брюкс, хотя характерных животных в кадре не было). Вид со всех сторон обрамляла телеметрия: ленты сердцебиения, дыхания, гальваника кожи. Слева мерцал прозрачный скан мозга, его терзало сверкание нейронов, вспыхивающих в реальном времени.
В кресле кто-то сидел, но из-за спинки его не было видно. Над мягким подголовником торчала голова, обернутая в сверхпроводниковую паутину томоматрицы. В камеру попал подлокотник: на нем лежала рука. Остальная часть человека существовала только в воображении. Фрагменты тела почти потерялись среди ярких освежеванных графиков идущего от него электричества.
Сенгупта покачала пальцем: статичный кадр задвигался. Хронометр принялся отмерять время, секунду за секундой: 03/05/2090 – 09:15:25.
– Что ты видишь? – Говорила не Сенгупта. Кто-то на видео, за сценой.
– Луг, – сказал человек в кресле. Его лицо по-прежнему было скрыто, но голос Брюкс узнал сразу.
Валери.
Трава растворилась в штормовых волнах, желтоватое небо отвердело до зимней синевы. Горизонт не сменил позицию – рассекал картину прямо посередине кадра.
В саундтреке что-то постукивало, словно ногтями по пластику.
– Что ты видишь?
– Океан. Приарктический Тихий океан. Курильское течение, начало фев…
– Океана достаточно. Базовое описание ландшафта – больше нам не нужно. Одним словом.
Намек на движение справа по центру: едва видимые пальцы Валери барабанили по подлокотнику.
Соляная равнина, сияющая в летнем зное. В туманной дали вздымался край столовой горы и темная терраса, разделявшая горизонт.
– А теперь?
– Пустыня.
Тук… тук, тук-тук… шлеп…
Брюкс взглянул на Сенгупту:
– Что это…
– Тише.
Опять соляная равнина: столовая гора мистическим образом исчезла. Теперь из растрескавшейся земли на полпути до горизонта торчал скелет дерева: голый и желтый, как старая кость, с короной безлистных ветвей на ободранном, гладком стволе, слишком прямом для естественной формы. Тень от него тянулась прямо к камере, словно непрерывное призрачное продолжение самого объекта.
– А теперь?
– Пустыня.
– Хорошо, хорошо.
В стеклянном мозге на экране по зрительной коре пронеслась волна алых точек и исчезла.
– Сейчас?
Картина чуть приблизилась: теперь дерево оказалось прямо по центру; его ствол был прямым, как флагшток, и почти разрезал горизонт и добрую часть неба наверху. Пятнышки появились вновь, слабая красная сыпь запачкала радуги мыльных разводов, кружащиеся в глубине мозга Валери. Ее пальцы остановились.
– То же самое. Пустыня.
В ее голосе не слышалось и намека на эмоции.
«Прямые углы, – понял Брюкс. – Они превращают пейзаж в естественный крест…»
– Теперь.
– То же самое.
Но нет – не то же. Теперь ветви оказались за кадром: осталась белая земля, кристально жесткая синева неба и гипотетическая бритвенная линия посередине, разрезающая мир от края до края. И невозможно прямой вертикальный ствол, раскалывающий пейзаж сверху донизу.
«Они хотят спровоцировать приступ…»
Сыпь, сияющая в глубине вампирского разума, превратилась в пульсирующую опухоль. Но голос Валери по-прежнему был пустым и предельно спокойным, а тело неподвижно сидело в кресле.
Камера по-прежнему не давала разглядеть ее лицо. Брюксу стало интересно, почему архивисты так боялись его записывать.
Мир на экране начал распадаться. Соляная пустошь позади дерева слегка отклеилась внизу (дерево осталось на месте, как переводная картинка на стекле). Мир сжался с нижней границы экрана, скрутился, как старый пергамент, и обнажил лазоревую полосу, будто под песком пряталось еще больше неба.
– А теперь?
Пустынные пиксели сжались сильнее, плотнее прижались к горизонту…
– То же самое.
…превратились из пейзажа в полоску земли; нижнее небо толкалось, но горизонт удерживал его от слияния с вышиной…
– А теперь?
– Т-то же с-самое. Я…
Красное зарево корчилось в мозгу Валери. Показатели гальванизации и дыхания начали дрожать.
Сердце билось сильно и равномерно, количество ударов не менялось.
– А теперь?
Земля почти полностью превратилась в небо. Пустыня скукожилась до расплющенной яркой ленты, бегущей посредине экрана, словно ЭЭГ мертвеца или поперечная перекладина на распятии. Древесной ствол резал ее по вертикали на прямые углы.
– Я… небо, кажется… я…
– А теперь?
– …знаю, что вы делаете.
– А теперь?
Сплющенная пустыня уменьшилась на критическую долю: горизонтальная и вертикальная оси разделили квадраты неба границами почти равной толщины.
У Валери начались конвульсии. Она попыталась выгнуть спину, но ее что-то остановило. Пальцы вампирши затрепетали, руки тряслись на мягких подлокотниках кресла: только сейчас Брюкс понял, что она привязана.
В ее мозгу начался настоящий фейерверк. Сердце, до сих пор неизменно стабильное, выбросило острые пики на графике и полностью отрубилось. Тело замерло на мгновение, застыло в ломающей кости судороге на бесконечно долгую секунду; потом в бой вступили дефибрилляторы кресла, и вампирша возобновила танец под ритм нового напряжения.
– Тридцать пять угловых градусов, – спокойно отрапортовал невидимый голос. – Три с половиной градуса по оси. Эксперимент номер двадцать три, ноль девять девятнадцать.
Запись закончилась.
Брюкс перевел дыхание.
– Он должен быть настоящим, – буркнула Сенгупта.
– Что?
– Горизонт нереален. Он как бы между. А они не глючат на гипотетические объекты.
Дэн понял: у вампиров иммунитет на горизонт. Неважно, насколько плоский и совершенный, тот обладает нулевой толщиной. Крест с горизонтом не построишь, по крайней мере Валери и ее приятелей он не останавливал: для этого требовалось что-то с глубиной.
– Эту запись было очень трудно достать, – заметила Ракши. – Взрыв повредил архивы.
– Взрыв?
– В Саймоне Фрезере.
Точно, атака реалистов. За пару месяцев до того, как Брюкс ушел в отпуск: бомба полностью разрушила лабораторию, в которой занимались эмуляцией митотического веретена. Правда, о том, что целью была вампирская программа, Брюкс не слышал.
– Должны были сохраниться бэкапы, – предположил он.
– Записей конечно. Но как узнать что это именно она, а? Лица-то не видно. В допуске только код подопытного. Распознавание по походке плохо работает когда объект привязан.
– Голос.
– Этим я и воспользовалась. А теперь попробуй протралить облако лишь с одним случайным образцом голоса, без внешней информации и контекста. – Сенгупта дернула подбородком. – Как я говорила. Трудно. Но я ее нашла с каждым разом становится все легче.
– Они ее пытали, – тихо сказал Брюкс. «Мы ее пытали». – А… Джим об этом знает?
Сенгупта горько засмеялась, как залаяла:
– Этому ушлепку я бы не сказала даже в каком он часовом поясе.
«Тебе не надо так себя вести, – подумал Брюкс. – Не надо упорно пытаться превратить всю боль в злобу. Ты можешь освободиться, Ракши. Пятнадцатиминутная корректировка – и они вырежут твое горе, как ты впаяла себе любовь. Еще двадцать пять минут – и ты забудешь, что когда-то страдала.
Но ты не хочешь забывать, да? Ты хочешь чувствовать горе. Оно тебе нужно. Твоя жена мертва и будет мертва вечно, но ты не можешь этого принять, цепляешься за закон Мура , как за спасательный жилет в бурю. Может, сейчас они не могут ее воскресить, но через пять или десять лет… А пока ты протянешь на надежде и ненависти, хотя пока еще не поняла, на кого их обратить».
Он закрыл глаза, пока Сенгупта тлела рядом.
«Боже, помоги мне, когда она поймет».

В Центральном узле Ракши ободрала Солнце догола. То бурлило, кипело и было настолько близко, что, казалось, до него можно дотронуться (Дэн так и сделал – просто ради сюрреалистического чувства причастности: стоило лишь слегка оттолкнуться от решетки, переместиться в невесомости – и Брюкс смог поцеловать небо). Но изгиб солнечного края был четким и ясным, как лезвие бритвы: ни вспышек, ни протуберанцев, ни огромных выбросов плазмы, способных посрамить дюжину Юпитеров и мгновенно вынести земные радиопередачи.
– Где корона? – спросил он и подумал: «Фильтры».
– Ха это не Солнце а солнечная сторона.
Она имела в виду «Икар»: он и Солнце висели лицом к лицу, свет одного отражался от диска другого прямо в глаз далекой и мощно экранированной камеры, парившей на дыхании триллиона водородных бомб.
– Шикарный отражатель если хорошенько его раскрутить, – сказала Сенгупта. – Против радиации толку мало но если говорить о термальном и видимом спектрах то я могу превратить пространство вокруг «Тезея» в самое холодное место отсюда до самого Оорта.
– Однако, – протянул Брюкс.
– Это еще ничего сюда посмотри.
Солнце – его отражение – стало быстро темнеть. Сверкающий корчащийся блеск затухал: солнечные пятна, метеосистемы, петлистые циклоны магнитных сил начали исчезать прямо на глазах, тонуть в холодном космическом фоне. Спустя несколько секунд звезда превратилась в бледный фантом на темном зеркале.
Но осталось что-то еще: конвекционные потоки, похожие на котел с кипящим расплавленным стеклом. Жидкая масса резко поднималась около центра диска, кружилась в бесконечном цветении турбулентных завитков, охлаждалась, замедлялась и застывала рядом с темным периметром. Будто солнечную фотосферу сорвали, обнажив другую, отдельную метеосистему, пенящуюся под ней.
Только сейчас Брюкс неожиданно понял, что смотрел не на Солнце, и даже не на его отражение. Это был…
– Это «Икар», – пробормотал он.
Огромная выгнутая солнечная батарея диаметром в сто километров: прозрачная или мутная, твердая или жидкая; ее оптические характеристики рабски подчинялись капризам пресловутого звездного термостата и крохотному пальчику Сенгупты. Почернев и находясь буквально в нескольких степенях от статуса черного тела, потоки конвекции теперь крутились еще быстрее. «Икар» работал, сбрасывая излишки тепла.
Где-то в дальнем углу с тихим писком проснулась сирена.
– Эм… – начал Брюкс.
– Не беспокойся таракан всего лишь разгоняю его слегка надо запасти пару лишних эргов мы же не хотим чтобы на Земле заметили снижение квоты да?
Писк не унимался, распалялся все сильнее. Внизу экрана настойчиво замигали маленькие ярлыки: альбедо падало, коэффициент поглощения и разница температур росли.
– А я думал, мы уже заправились.
Это была финальная фаза реконструкции: Двухпалатники упаковали инструменты и оставили отремонтированный корпус «Венца» ради групповых объятий вокруг Порции двенадцать часов назад. (Похоже, на определенном расстоянии их мозги теряли контакт между собой.)
– Надо запасти побольше нам придется уходить от очень большой массы.
Брюкс не мог отвести глаз от солнечной стороны: словно смотрел на расцветающее грибовидное облако после воздушного взрыва. Он знал, что у него просто разыгралось воображение, но вдруг почувствовал, как в Центральном узле потеплело.
Он закусил губу:
– Мы не перегреваемся? Тут показывает…
– Больше сырья требует больше мощности правильно? Базовая физика.
– Не настолько больше.
В прошлый раз она не уменьшала коэффициент отражения настолько сильно, а значит, сейчас просто…
– Хочешь мои расчеты проверить тараканчик? Моей математике не веришь думаешь сам справишься лучше?
…выпендривалась…
Солнечная сторона вспыхнула и исчезла с купола: над предупредительными иконками запульсировала надпись: НЕТ СИГНАЛА.
– Твою мать, – сплюнула Сенгупта. – Тупой камбот сплавился.
– Я поражен, – тихо сказал Брюкс. – А теперь, пожалуйста, ты не можешь увеличить…
– Хватит дурью маяться, Ракши, – Лианна вылетела из южного полушария, отскочила от Тропика Рака и вильнула в передний люк. – У нас есть дела поважнее.
– Ну да поважнее чем заряд баков, – Ракши пошевелила пальцами в воздухе, и сирены немного успокоились. – Например какие?
Лианна закрутилась вокруг поручня и встала на полярный круг:
– Например, слизистая плесень нашего старомодника. Она с нами заговорила.
И исчезла прямо в полюсе.

Самый быстрый способ закончить войну – проиграть ее.
Джордж Оруэлл

Разговор был сложный: изображения, ползавшие по коже Порции, поначалу казались грубыми ошметками, примитивной мозаикой с сантиметровыми пикселями. Ни окошка, ни ярко выраженной области, где бы аккуратно расположилась информация: мозаика то возникала, то затухала, а изначальный маслянисто-серый цвет эпидермиса постепенно, штрихами превращался в округлую зону усиливавшегося контраста: черно-белый лист, отдаленно напоминавший кроссворд. Секулярные схемы Брюкса шаблонов в ней не находили.
«Хроматофоры, – вспомнил он. – Эта штука может менять цвет, если через нее пропустить правильный ток».
– А с чего все началось?
– Понятия не имею не приставай.
Сенгупта уменьшила сигналы со шлемов до ряда иконок, сосредоточив внимание на стереокамерах «Икара», которые сейчас держали увеличение на Порции и ее… – чём? Графическом интерфейсе? Одна и та же картинка размножилась в нескольких версиях по всему куполу: сонарной, инфракрасной, ультразвуковой. Мозаика была только на зрительных длинах волн, а в инфракрасном и ультразвуковом диапазонах виднелась старая добрая Порция – монохромная каша, лишенная поверхностных деталей.
«Прямиком в середине зрительного диапазона человека, – подумал Брюкс. – Не верится мне в такое точное совпадение…»
– Ха! – гаркнула Сенгупта. – А если глянуть сбоку эта штука говорит с помощью террас.
Она увеличила картинку. Да, белые пиксели приподняты, словно квадратные столовые горки, на миллиметр выше своих темных напарников. Брюкс вывел собственное окно и дал еще большее увеличение: поверхности топографии трескались, складывались, каждый пиксель делился, а потом еще раз делился – до уровня сетки, состоявшей из крошечных ячеек.
– Она строит дифракционные решетки! – заорала Сенгупта.
– И увеличивает пиксельное раз…
– Я сказала заткнись!
Брюкс еле удержался от ответа и пробежался по камерам монахов. Двухпалатники затихли вокруг объекта поклонения: копались в своих инструментах, направляли на кожу Порции разные виды излучений, невидимых и не очень. Лианна стояла в стороне; ее камера снимала, в основном, заднюю часть шлемов – от люка, ведущего в отсек.
Разрешение лоскутного экрана, выделенного слизью для общения, улучшалось с каждой минутой; пиксели размером с ноготь разбились на пятнышки с зернышко чечевицы, те растворились в спиральных кластерах булавочных точек, а они, в свою очередь, рассыпались осколками, лежавшими за пределами разрешающей силы камер. Грани превратились в пилообразные линии, затем – в плавные закручивающиеся изгибы и в конечном итоге растворились в сером плоском забвении. Теперь Брюкс даже мог распознать какие-то схемы, закономерности: каждая новая геометрия казалось более знакомой, чем предыдущая; чуть сильнее дергала за полузабытое воспоминание, прежде чем отпустить и дать место следующей итерации. Ничто не застревало и не задерживалось настолько, чтобы можно было запустить туда зубы, – но тут паттерны замедлились, и Ракши с Лианной почти синхронно произнесли одно слово – одна воплем, вторая шепотом:
– «Тезей».
Всего одиннадцать минут – столько понадобилось анаэробной таймшерной слизистой плесени, чтобы усовершенствовать пиксели размером с сахарные кубики до единиц, превосходящих разрешающую способность человеческого глаза. Одиннадцать минут, чтобы перейти от комы к разговору.
Протоколы первого контакта. Последовательность Фибоначчи, золотое сечение, периодические таблицы. Двухпалатники писали загадочные послания на своих такпадах и по очереди показывали их Порции: Брюкс не слишком удивился, заметив, что закрученные сообщения слизи выглядят гораздо понятнее ответов монахов.
Со стороны люка в помещение тихо вторглась тень, появился намек на присутствие за пределами сигналов со шлемов и бортовых глаз. На «Икаре» было полно слепых пятен – его камеры устанавливали не для полного обзора. Брюкс заметил нового зрителя, но постарался не обращать на него внимания.
Неожиданно Двухпалатники удивленно забормотали, Лианна тихо вскрикнула. Брюкс просканировал трансляции, где геометрические примитивы разыгрывали сложную теорию на коже Порции.
– Лианна, что случилось, поговори со мной.
– Графический интерфейс, – ответила она. – Эта штука выдает нам 3D. – Она обвела взглядом отсек, фиксируя Порцию под каждым углом. – Что-то вроде линзообразного эффекта дифракции. И эта штука следит за нами, отслеживает пять… нет, шесть пар глаз и одновременно направляет каждой отдельную дифракцию. Создает поверхность одноэкранного дисплея.
– У меня тут нет никакого 3D, – пробормотала Сенгупта. – Слишком тупая она для стереокамер.
Одиннадцать минут, чтобы понять точную архитектуру человеческого зрения. Только на интуиции и индукции за столь малое время нельзя создать с нуля сенсорную систему без проникновения и вскрытий. Но, скорее всего, Порция все учебные курсы прошла еще до своего внутрисистемного прыжка. Какое бы место она ни звала домом, по пути сюда она точно сделала остановку на «Тезее». И, судя по всему, людей уже встречала.
Вероятно, в прошлом без вскрытий не обошлось.
– Где Джим? – спросила Лианна.
– Здесь, – ответил Мур из глубин «Венца». Он был не на дежурстве, но срочно возвращался в игру. – Я уже иду.
– Нет, Джим, отставить. Мы хотим, чтобы ты пока остался на корабле и делился своими мыслями оттуда.
– Почему?
– Ты знаешь, почему. Эта штука использует протоколы для контакта с «Тезея». Твои акции только что резко взлетели вверх.
– Это смешно, – холодно сказал Мур. – Я был на «Икаре» множество раз.
– Раньше она не проявляла активности, – в голосе Латтеродт послышался еле заметный намек на раздражение. – Ну ладно тебе, Джим. Ты знаешь правила об агентах особой важности лучше нашего.
– Знаю, – согласился он. – Поэтому мое экспертное мнение в данном случае выше вашего. Я иду на «Икар».
Молчание по связи. На куполе сигналы, идущие с камер на шлемах, завертелись и закивали.
– Ладно, – ответила Лианна. – Только скафандр не забудь.

Брюкс и Сенгупта, последние друзья из детского сада. Они следили за тем, как Мур, забравшись в форпик, натягивает скафандр. Как Офоэгбу и компания вернулись к своим ритуалам у алтаря первого контакта и как Порция продолжает итерировать украденными протоколами. Ракши буркнула что-то о примитивном языке, но Брюкс видел лишь плазменные участки и танцующих человечков из палочек.
– А там тепло, – заметила Сенгупта. Дэн едва ее расслышал.
Наверху, в углу фасеточного глаза, одна из Двухпалатников – Амина, согласно надписи внизу окна, отвернулась от алтаря и вылетела из святилища; спустя секунду за ней последовала Эулалия. Обе направились обратно к стыковочному шлюзу. (Брюкс даже возмутился: похоже, монахи считали Мура настолько убогим и тупым троглодитом, что, по их мнению, он мог заблудиться без парочки взрослых, показывающих дорогу.)
На видео перед полковником проплывали металлические кишки: решетки, переборки, трубы и провода лениво вращались вокруг его оси. Ориентиры проносились гораздо быстрее, чем обычно на сигналах от Двухпалатников: радиаторная решетка, перекресток в форме буквы «Т», ведущий к накопителю антипротонов – ряду светящихся розовых баков высокого давления, которые Дэн не смог найти ни на одной схеме. Мур двигался так, словно здесь родился: обогнул последний угол, точно дельфин, меняющий курс, и оказался у цели. Лианна и Офоэгбу посторонились, дав ему пролететь.
Почему-то он не встретил Амину и Эулалию. «Наверное, срезал путь, – подумал Брюкс, глядя на какой-то невзрачный коридор, парящий на их камерах. – Будет вам уроком».
Тихие завывания из святилища. На камере Лианны Мур, стоявший слева от сцены, нахмурился, видимо выжимая смысл из этих звуков.
– Я думаю, что вижу проблему, – сказал он, помолчав.
Где-то – где? – Эулалия и Амина остановились. Явно сомневаясь, они повисели, глядя друг на друга, потом медленно развернулись спина к спине, двуликим Янусом. Указатели и предупреждающие полосы висели вокруг люка вдалеке: хранилище паров водорода, двигательный отсек. С той стороны уже был глубокий вакуум.
– Все как вы говорили, – сказал Мур в святилище. – Это стандартные протоколы.
Его камера держала фокус на картинах Порции. Лианна смотрела на полковника сбоку. Тот поднял визор: щеку скрывал шлем, но профиль Джима было хорошо видно. Узел по фамилии Офоэгбу смотрел не на Мура, не на Порцию – а сквозь открытый люк, в коридор за ними…
«Секундочку, – подумал Брюкс. – Разве там не должна была…»
Тень, намекавшая на чье-то незримое присутствие у люка, исчезла.
Мур произнес:
– Оно использует те же протоколы, что и мы.
Несколько минут назад там стояла Валери, а теперь куда-то ушла.
– Оно отражает наши собственные протоколы, это чисто механическое повторение.
«Амина и Эулалия пошли не Джима встречать, – размышлял Дэн. – Они стопроцентно выслеживают Валери…»
Он вытащил вперед их сигналы. Камеры по-прежнему смотрели в противоположные стороны, видимо обеспечивая полный круговой обзор объединенному визуальному полю. «Икар» дрейфовал вокруг них, как сновидение с высоким разрешением.
– Мы говорим не с инопланетным разумом, – продолжил Мур. – Мы общаемся с зеркалом.
Брюкс что-то заметил – крохотную искорку в правом верхнем углу сигнала с камеры Амины. Тусклую звезду, плывшую в бризе переработанного воздуха. Дэн вызвал меню стереокамер, выбрал 27Е – РЕАКТОР ПАРОВОГО ЯДРА – ВНЕШН. КОРИДОР. Тот же самый коридор, но вид сверху. Теперь он уставился на два открытых шлема: мерцающая звездочка парила перед ними. Брюкс увеличил картинку и увидел осколок стекла – или вроде того – размером едва ли с заусенец. Здесь что-то разбилось.
«Икар» – место большое. Бесконечное пространство, дышавшее сквозь тысячи километров воздухопроводов. И стеклянное пятнышко могло появиться откуда угодно.
– Если хотите добиться какого-то прогресса… – сказал Мур.
«Никаких признаков растяжения или усталости металла ничего не взрывалось не ломалось поблизости нет никаких осколков.
… нужно туда сходить и проверить для надежности…»
– …вам нужно сломать стандартные протоколы.
В святилище полковник вытянул руку. Офоэгбу ринулся к нему, хотел помешать, но было уже поздно: на ладони Мура вспыхнула крохотная яркая фигурка – голограмма, приношение в форме человека.
– Это мой сын, – голос Мура, тихий и спокойный, разнесся по каналу. – Ты его знаешь?
Интерфейс Порции свернулся и исчез.
«О, черт, черт».
– О черт о черт, – Сенгупту рядом заело в полной синхронии с голосом, паникующим в голове Брюкса.
– Заткнись! – крикнул Дэн, и, к его удивлению, оба подчинились.
Рука Мура не двигалась. Приношение спокойно светилось. Порция лежала молча на своем алтаре, в то время как каждый сапиенс на расстоянии ста миллионов километров затаил дыхание.
Секунды тянулись бесконечно, а потом посередине ее шкуры открылся одинокий яркий глаз. Из зрачка полился свет; он фонтанировал, кружась, по полотну из меланина и магнетита, потом, наконец, застыл в образе фигуры с руками и ногами. Сири Китон взглянул на самого себя, слегка раскинув руки ладонями вперед.
Брюкс подался навстречу сигналу:
– Еще одно отражение.
Сенгупта щелкнула, цыкнула и покачала головой.
– Это не отражение посмотри на руку на правую руку, – она увеличила картинку для его удобства: от запястья до кожи между указательным и средним пальцами бежала неровная линия. Будто кто-то разорвал Китону руку, прямо до запястья, а потом склеил ее обратно.
Брюкс взглянул на Сенгупту, пытаясь вспомнить:
– Этого нет на снимке Джима.
– Разумеется нет в этом смысл твою мать в этом…
А потом из сети неожиданно раздался сдавленный звук: голос Двухпалатников – масса сложных гармоний, которая, вероятно, содержала невиданные объемы информации. Брюкс же почувствовал в ней лишь удивление: на камере 27Е Эулалия на полной скорости летела по коридору. Амина парила на месте, уставившись прямо в объектив – нет, не в объектив, а на предательский осколок, порхавший перед ней.
И вдруг повсюду наступил кромешный ад.
В святилище камеры на шлемах лихорадочно заметались во все стороны, качаясь пьяными маятниками; причем так быстро, что было непонятно, что их напугало. На 27Е Эулалия отскочила от переборки (разве секунду назад там была переборка?) и отступила обратно к Амине; еще секунда, и обе исчезли, сигнал оборвался – осталась только лихорадочная мешанина, идущая со скафандров. Сенгупта схватила ДОБ/РЕКОМП и растянула его по центру купола: взгляд сверху на святилище, обитающее там божество и его презренных служителей, отскакивавших от металлической плиты, возникшей на месте открытого люка, зиявшего пару секунд назад. Порция лежала тихая, как глина, посреди конденсатора. Изувеченный портрет Сири Китона сиял мягко и ровно, словно детский ночник. Из дальней переборки выпросталось маслянисто-серое щупальце и ринулось к Чайндаму Офоэгбу – Мур еле успел оттолкнуть монаха в сторону.
И все это случилось в последнее лихорадочное мгновение, прежде чем камеры вырубились.
Сенгупта что-то нечленораздельно тараторила, но Брюкс едва ее слышал.
«Я знаю, что это, – думал он, раз за разом прогоняя в голове последние секунды. – Я уже такое видел и даже сам использовал. Я точно знаю, что это…»
Магнетит, хроматофоры и защитная окраска. Сломанные и дотошно построенные заново клетки. Аккуратно подчищенные следы, стертые чужие запахи, пунктуально расставленные по местам сенсоры и семплеры: естественная среда обитания, реконструированная по всем осям.
«Это сектор исследования для забора проб».
Дэн дернул за пряжку на упряжи и взлетел к куполу.
– Мы должны их оттуда вытащить.
Сенгупта затрясла головой так сильно, что Брюкс подумал, та сейчас отскочит:
– Ни за что ни за что на хрен нам надо отсюда выбираться…
Он взлетел над зеркальным шаром и схватил ее за плечи…
– Убрал руки тварь!
…отпустил, но держался рядом, лицом к лицу, буквально в сантиметре, хотя Сенгупта корчилась и отводила глаза.
– Оно не знает, что мы здесь, понимаешь? Ты сама говорила: «слишком тупая для стереокамер», и слишком тупая, чтобы узнать про нас. Мы не были на «Икаре», Порция нас никогда не видела. Мы можем застать ее врасплох…
– Тараканья логика это глупо это вообще ничего не значит мужик мы должны валить отсюда…
– Не уходи. Слышишь меня? Оставайся здесь, если хочешь, но с места не трогайся, дура тупая. Пока я не вернусь. Разогревай двигатели, если эти треклятые штуки работают, но сиди на месте.
Она покачала головой. Капелька слюны по дуге сорвалась с ее губ и пролетела в воздухе.
– Что ты хочешь сделать они в десять раз умнее тебя но ничего не предвидели…
«Хороший вопрос».
– В каком-то смысле да, Ракши. Но с другой стороны, они в десять раз глупее: знают все про кварки и амплитуэдроны, но их прижал к ногтю не кусок квантовой пены, понимаешь? Их прижал к ногтю треклятый полевой биолог. А эту игру я знаю изнутри.
Брюкс взял голову Ракши в свои ладони и поцеловал в темечко:
– Не улетай.
Затем прыгнул в форпик.

Он летел сквозь стропила, как шарик от пинбола, отскакивал от балки к поручню, отпихивал стропы, пряжки и переливающиеся пузыри маслянистой воды, которые размазывались при столкновении. Брюкс – исходник, Брюкс – таракан. «Сдавайся, Дэнни, малыш: даже не думай, только опозоришься перед взрослыми. Кивай и глотай, что дают. Держи рот на замке, когда Сенгупта считает за пустяк расхождение на пару миллиметров в аллометрии станции и списывает его на воздействие температуры. Не рискуй, когда Мур замечает, что Порция – чудо из чудес – растет, потом указывает на лужу из свечного воска, разлитую в камере конденсатора, и забывает о своем предположении, пожав плечами. Не задавай вопросы о том, почему проникновение слизи на станцию остановилось на столь очевидной и бросающейся в глаза границе. Забудь, что Порция ведет вычисления и сопоставляет; забудь о ее способности выстраивать мозаики такого филигранного разрешения, что обычный мясной глаз не отличит голую переборку от металла, покрытого тончайшим слоем думающего пластика. Не позволяй результатам собственного исследования привести тебя к очевидному выводу: Порция способна покрыть любую поверхность, как невидимая разумная кожа, она рядом, когда кто-то загружает интерфейс или включает свет, она наблюдает за всем, что мы делаем, чувствует каждую последовательность, которую наши пальцы выстукивают на контрольных панелях. Просто сиди и улыбайся, пока взрослые спокойно совершают ужасную ошибку и заходят в чужую клетку, нарисованную внутри „Икара“.
И когда ловушка захлопнется, все части головоломки сойдутся, можешь утешаться тем, что старшие ничего не увидели, а эти поврежденные мозгом Двухпалатники с их коллективным сознанием на поверку оказались не такими уж сообразительными. Самодовольный и правый, ты умрешь рядом с умнейшими из людей в массовой могиле, кружащейся вокруг Солнца».
Минога зияла впереди по левому борту, голубой пастелью подсвечивая края и углы. В альковах плавали три пустых скафандра. Брюкс подумал и отмел их с порога: к тому времени, как он в них залезет, каждый человек на «Икаре» будет сидеть в том, что у Порции сойдет за формалин. Но за шлюзом, в дальних уголках стыковочного узла находились инструменты, которых хватило бы на то, чтобы разрезать корабль пополам, а потом собрать заново.
Порция явно могла сжимать молекулы в нечто вроде брони: Офоэгбу имел внушительные габариты, но из-за плесени – растянувшейся тонким слоем по люку буквально за секунды – отскочил обратно в отсек, даже не потревожив неожиданно образовавшуюся мембрану. Только Брюкс в деталях рассмотрел тварь изнутри. Видел части, которые позволяли Порции говорить, думать и сливаться с местностью; у него было хотя бы примерное представление о том, как она структурирована и из чего сделана.
Дэн был уверен: огня Порция не выдержит.
Он выдернул сварочный лазер со стойки и полетел вниз; по пути скинул предохранитель, а кабель обернул вокруг запястья. Электрическое насекомое тихо заныло, быстро набрав ультразвуковые обороты, пока заряжались конденсаторы.
Вниз, в пасть миноги, светящейся полужесткой трахеи со скелетными обручами, расположенными с трехметровыми интервалами. Мягкие, с прокладкой жилы тянулись по всей длине прохода – сухожилия и мускулы, двигавшие туннель во время стыковки. Впереди замаячила рама из биостали – массивная квадратная заслонка, утопленная в борту «Икара»: главный шлюз станции, задраенный и надежный, как скала, успокаивающе индустриальный после податливой биотектуры.
Сбоку в сплаве, внутри пурпурной впадины, угнездилась рукоятка. Брюкс схватил ее и уперся в стену обеими ногами; повернул, дернул на себя. Выемка стала зеленой, и шлюз со вздохом открылся. Дэн ухватился за его край и, не обращая внимания на желтые вспышки нервирующей смарткраски, предупреждающей о ДВОЙНОМ ОТКРЫТИИ ЛЮКОВ, уставился в темный лабиринт с другой стороны.
Вражеская территория. Он понятия не имел, как далеко она тянулась. Может, Порция смотрела на него прямо сейчас.
Дэн поднял сварочный аппарат и полетел вперед.
Никаких направляющих аниматиков. Никакой удобной схемы, вращающейся в голове; нет даже яркой иконки, указывающей цель. Он помнил маршрут только по дюжине сигналов с камер на шлемах и благодаря собственному вуайеризму, хотя понятия не имел, насколько полезны его воспоминания. Может, они надежны, как у любого таракана. А может, сама архитектура станции уже изменилась.
Топографическая анатомия должна была привести его к святилищу: вниз по долготной хорде, на повороте вправо, мимо накопителя антипротонов, и снова вправо под ядром охладителя. Если повезет, там кто-нибудь будет издавать звуки, и по ним можно будет ориентироваться дальше.
«Надо было взять шлем, – подумал Брюкс, оглядываясь назад с полной ясностью. – Надо было взять что-нибудь со связью. Еще один лазер или два для Джима и парней. Твою же мать».
Звуки впереди, справа, сзади; краем глаза Дэн заметил какое-то движение в коридоре, который даже не поместил на ментальную карту. Он схватился за проплывавшее мимо стальное ребро; лазер по инерции отправился дальше, дернул вперед запястье, Брюкс потерял равновесие, кувыркаясь, полетел к переборке и больно ударился головой о балку. Резак, вздрогнув на конце привязи, вернулся и ударил Дэн в грудь.
Крики сзади. Небольшой хор бессловесных, паникующих голосов. Почти электрический звук, словно кто-то полз, скользя.
Брюкс выругался и полетел в обратную сторону. Забытый проход надвигался. Дэн затормозил, ухватился за поручень, повернул за угол… и чуть не врезался в стену, сгущавшуюся перед ним, как мембрана из живой глины. Пока он останавливался, бормоча про себя: «Я почти коснулся ее, почти коснулся, и она меня чуть не достала», – та превратилась в биосталь: твердую, непроницаемую и достаточно толстую, чтобы заглушить звуки резни с другой стороны.
«Это не биосталь, – напомнил себе Брюкс. – Она вполне проницаемая. И не огнеупорная».
Дэн поднял лазер.
Совсем не огнеупорная.
Когда ударил луч, Порция стала корчиться, свернулась, почернела и пошла радужными разводами, словно нефтяное пятно. Брюкс не разбрасывался, держал резак твердо, насколько позволяли нервы и невесомость. Тот прожег вещество насквозь, открыл дыру, расширившуюся как глаз: эластичная ткань расступилась, отшатнулась от жара. Луч слегка повело, и он обжег инертный металл, чуть не попал в человека, парившего с другой стороны, – прежде чем Брюкс отрубил аппарат.
И остановился, моргая.
Вобрал всю картину за бесконечное, застывшее мгновение: туннель без палубы и потолка; со стенами, похороненными под трубами и кабелями; увенчанный Т-образным перекрестком в десяти метрах впереди. Пять человек в скафандрах с открытыми шлемами посреди прохода. Как минимум, один разбитый визор: медно-хрустальные осколки разлеталось по крохотным траекториям – одни сияли отполированные, как новые зеркала, другие заляпала полоса алого тумана, которая струилась от небольшого серебряного тела, вращающегося в воздухе. Брюкс понял, кто это, еще не разглядев слепых глаз, костяной белизной уставившихся с черного лица.
Лианна.
Остальные двигались сами. Амина отчаянно пыталась добраться до слабой надежды, которую только что открыл Брюкс. Эванс лихорадочно бил руками, ища поручень или опору, но в результате влетел прямо в объятия трупа. Азагба, безногий зомби, ударил быстро, как атакующая змея, и схватил Амину за плечо; повернул, прямыми пальцами бритвенной руки, как поршнем, ударил в открытый шлем и просто что-то там провернул, как выключил, после чего остановился. Женщина-нежить из команды Валери ринулась вперед, как воздушная тварь, решив сделать с Эвансом то же самое.
Брюкс выстрелил. Зомби увидела лазер, вывернулась как угорь, но застряла в воздухе и чисто из-за баллистики провозилась с инерцией на секунду больше, чем нужно. Луч отразился от ее серебряного живота и вспышкой выжег черное, углеродистое пятно на открытом лице. Удивительно, но с цели зомби не сбилась: обожженная, наполовину слепая – один глаз вскипел и взорвался прямо в глазнице, – она все равно словно мимоходом раздавила Эвансу горло, оттолкнулась от металлических потрохов и, не глядя, уцепилась за ближайший поручень.
А там уже поджидала Порция. Она почувствовала давление пальцев и тут же обхватила человеческую руку переливающимися восковыми псевдоподиями – так быстро, что даже инстинкты зомби не успели отреагировать. Струи белого пара завитками пошли от швов, где скафандр и плесень сплавились воедино. Пойманная женщина посмотрела вниз уцелевшим танцующим глазом, потом снова подняла голову, и в ее лице появилось что-то еще.
– Боже, – выдохнула она и согнулась в жутком, выворачивающем приступе кашля. Ее рука утопала в стене; кровь и слюна вращались вокруг открытого забрала. – Что я… О, боже, что это…
Свет в глазах померк; тики вновь заявили о своих правах, но теперь мельтешение казалось безжизненным даже по стандартам зомби, судорогой умирающих клеток, освобожденных от собственного осознания.
«Джим, наверное, знал твое имя», – подумал Брюкс.
За плечом погибшей, за дрейфующими телами, почти у перекрестка что-то двинулось: в щелочке незакрытого шкафа, прямо под кроватью. Еще один серебряный проблеск, двигавшийся с молчаливой целеустремленностью; еще одна фигура, вынырнувшая из-за угла.
Валери.
Мгновение они смотрели друг на друга, не обращая внимания на плавающие трупы и застывшего Азагбу: хищница со взглядом отстраненного любопытства и жертва, которая не могла отвести глаз от убийцы. Брюкс не знал, сколько длился этот момент; он мог продолжаться вечность, если бы Валери не опустила лицевой щиток. Наверное, из жалости прервала охвативший его паралич, иначе, как кролик, застывший в свете фар, он бы стоял, не двигаясь, даже когда ему начали бы отрывать руки и ноги. Может, Валери хотела дать фору?
Дэн развернулся и побежал.
Охладители. Служебные туннели. Задраенные люки в какие-то закоулки, о которых он забыл или вообще никогда не знал. Он летел мимо, даже не замечая их: мясо направлял голый инстинкт, так как все рабочее пространство забили модели хищника, а чувства поглотил ужас, от которого мочатся в штаны. Дэн пролетел мимо третичного теплопоглотителя и затылком ощутил, что Валери приближается; видел люк хранилища, но представлял только губы, растянувшиеся в сверкающей плотоядной улыбке; бежал по хорде и чувствовал, как у существа за спиной напрягаются мышцы для завершающего убийственного удара.
Неожиданно Брюкс выскочил в миногу: «Нет времени останавливаться, нет шансов преградить ей путь, стоит лишь подумать закрыть шлюз – и она порвет тебя, повернуться не успеешь. Не оглядывайся. Беги. Не думай, где и когда: тридцать секунд – целая жизнь, две минуты – далекое будущее. Только сейчас имеет значение, и сейчас она пытается убить тебя».
Впереди раздавался еще один голос, такой же перепуганный, как и тот, что внутри: по горлу миноги эхом раздавалось «черт, черт, черт» и «стыковочные захваты», шел обратный отсчет, но «не беспокойся об этом сейчас, это потом, еще через десять секунд, а ты пока живой и…».
«Венец».
Конец пути. Некуда бежать, больше нет времени. Все будущее, которое есть, только здесь и сейчас. Терять нечего.
Брюкс повернулся и посмотрел в горло миноги: там стояла Валери, непринужденно опершись о край внутреннего люка «Икара» и глядя сквозь зеркальный глаз циклопа в шлеме. Может, она стояла там уже несколько часов и ждала, когда он повернется и заметит ее.
Теперь вампирша прыгнула.
Дэн поднял лазер и огрызнулся. Валери плыла к нему, и он мог поклясться, что она смеется. Брюкс выстрелил. Луч разбился об отражающий термацел вампирского скафандра на мириады изумрудных осколков, ярких, как солнце, которые за доли секунды прожгли следы на все подвернувшихся поверхностях, – прежде чем нападавшая рывком ушла вбок.
Брюкс нырнул к контрольной панели люка, схватил рычаг и неловко его потянул. «Венец» слегка поджал свой парадный вход, но быстро расслабился. Валери приближалась, раскинув руки. Почему-то он слышал ее шепот, непостижимо звучный, несмотря на панические вопли Сенгупты по каналу связи. Голос был настолько ясным, будто она мурлыкала у него над плечом, находилась прямо в голове:
«Я хочу, чтобы ты кое-что представил: Христа на кресте…»
Глубоко в костях Брюкса запело электричество. Синапсы оборвались взорванной электропроводкой. Плоть заныла, как камертон, и каждый мускул невыносимо свело. Теплая влага разлилась в промежности. Он не мог двигаться и моргать, едва дышал. Какая-то отдаленная часть сознания забеспокоилась, что так можно задохнуться, но потом поняла, что это уже не имеет значения: Валери убьет его задолго до того, как представится шанс погибнуть от удушья.
Вампирша бросилась на Брюкса, протянула руки… и отлетела в сторону от удара сзади. Вместо нее появился Джим Мур с абсолютно рептильным лицом: его глаза танцевали лихорадочные джиги в темном провале открытого шлема. Он толкнул Брюкса в отсек, захлопнул шлюз за собой; потом ударил Дэна кулаком в грудь, но не слишком сильно, не до перелома кости. Но что-то внутри все равно сломалось, открылось, и Брюкс принялся, широко раскрыв рот, судорожными глотками всасывать переработанный воздух. К тому времени, как он перестал задыхаться, Мур окутал его паутиной в ближайшем аварийном алькове.
Остальные оказались пустыми.
«Венец» превратился в разогревающийся симфонический оркестр: скрипел и стонал напряженный металл, вдалеке кашляли пробуждающиеся двигатели, барабанили защелки, фиксируя нехотя пришедшие в движение переборки. Сенгупта в панике выпаливала цифры. Случайная капля масла парила на месте, пока корабль поворачивался вокруг нее, а затем расплескалась о щеку Дэна, обдав его запахом бензина.
Издалека доносился рев океана.
Руки Мура вывели на стену интерфейс. Пальцы били по контрольным точкам с нечеловеческой точностью. Рядом открылось окно, визуальный сигнал снаружи шел на смарткраску: размытое пятно неровного голубого света металось взад-вперед: минога оторвалась и забиралась в нору. Игра звезд, теней и невероятно четких геометрий заволокла небеса. Мутные красные созвездия вспыхивали на проволочных лесах: утесы черных сплавов широко раскинулись навстречу собственным горизонтам.
Вид загородил шлем Валери. Она барабанила кулаками по обшивке, но любой звук тонул в вибрации двигателей. Неожиданно обжигающим пятном взошло Солнце, и вся Вселенная взорвалась пламенем, когда «Терновый венец» выбрался из затмения. Где-то изрыгала проклятия Сенгупта, где-то запустились маневровые. На короткое мгновение Валери превратилась в черную извивающуюся тень на ослепляющем небе, а потом исчезла в огне – за секунду до того, как поджарилась камера.
Пальцы Мура не прекращали танцевать.
Понадобилось несколько бесконечных секунд, чтобы включилась запасная камера. К тому времени они снова спрятались в тени «Икара». Беззвездный черный силуэт от шпиля радиатора скользил по левому борту. Мягкая рука начала вытаскивать Брюкса из алькова; масса, помноженная на ускорение, вытягивала из паутины. Смутный зодиак из фонарей станции медленно уходил вдаль, но в нем вдруг зажглись новые огни, прямо на глазах у Дэна: пятиугольник обжигающе-голубых сверхновых безмолвно сиял во тьме. Только тогда Брюкс заметил другую тишину: Мур перестал разговаривать со стеной и утихомирил пулеметное стаккато пальцев по металлу. Дэн едва мог разглядеть его смутную фигуру: требовалось поистине титаническое усилие, чтобы сдвинуть глаза хотя бы на сотую долю и увидеть полковника яснее. Не получилось. И все-таки Брюксу удалось выжать достаточно из периферийного зрения, чтобы заметить, как старый воин застыл, будто камень на палубе, подняв руки к лицу. Почудился звук тихого, обрывистого вздоха, и Дэн решил, что с таким звуком в тело военного вернулась душа.
«Икар» уменьшался с расстоянием. Вокруг него в кадр рвалось Солнце. Пять голубых искр сияли даже на фоне ослепляющей короны: пять ярких точек на тающем черном диске в море огня. «Стабилизационные двигатели», – понял Брюкс и задумался, почему они горят так долго и ярко, а потом раскаялся: ответ пришел слишком быстро.
Новорожденная гравитация набирала вес. Она тянула Брюкса из пут все сильнее, выворачивала из алькова, склоняла над палубой. Под напряжением колени не поддались, тело не упало. Он дышал медленно и величаво, напоминал сам себе статую и каким-то внутренним чувством, что сильнее логики, знал: если привязи исчезнут, он не свалится, а рухнет на палубу и разлетится на куски.
Скафандры рядом исчезли. Вместо них висели гниющие трупы: полосы серой плоти просвечивали сквозь решетку; черви рисовыми зернышками сыпались из пустых глазниц; скалящиеся челюсти щелкали, стучали и издавали нечленораздельные звуки. «Паралич быстрого сна», – сказала одна часть Брюкса, хотя он не спал. «Галлюцинация», – ответила другая. Мертвецы смеялись, словно не умерли до конца, и кашляли от набитой в горло земли.
В глазах роились точки. Едва видимый в подбиравшемся тумане, на палубе стоял Джим Мур – его удерживали не паутины, не заклинания, а лишь сокрушительное осознание собственных действий. Тьма смыкалась над Дэном. Пока последние несколько синапсов искрили в буферной памяти, он подумал о том, что сказал бы Лаккетт при виде такой катастрофы.
Возможно, что все идет строго по плану.

Хищник

Дин, ты пойми, это уже пятая атака на венесуэльскую инжекторную программу за этот год. 
Количество сульфатов в стратосфере по-прежнему на три процента ниже нормы, и нам очень повезет, если прежний уровень восстановится к ноябрю и не будет дальнейших нападений. Любую агрокомпанию, которая не сможет себе позволить устойчивые к засухам трансгеники, ждет ужасное лето. Клоны и принудительно выращенные посевы с более высоких долгот восполнят запасы – если только не повторится прошлогодний коллапс монокультур, – но нехватка продовольствия на местах почти неизбежна. 
Мы прекрасно понимаем, что технически венесуэльская программа незаконна (думаешь, тут никто СОГИ не читал?), но не мне тебе напоминать обо всех преимуществах стратосферного охлаждения. 
И пусть геоинженерия – краткосрочный вариант, но нужно использовать то, что есть, иначе до долгосрочных решений мы просто не доживем. 
Конечно, Каракас не делает себе поблажек со своей дурацкой приверженностью устаревшей судебной системе. Персональная ответственность? И с чем эти [ЭПИТЕТ ПОДВЕРГНУТ АВТОРЕДАКЦИИ] вылезут в следующий раз – ведьм начнут топить? 
Поэтому я сейчас говорю от имени всего департамента: мы вас понимаем. И если вы, парни из Прав человека, хотите снова отправить их в черный список – вперед. Но отзывать поддержку из Венесуэлы мы не станем, даже не просите. Мир не может себе позволить, чтобы даже такие скромные попытки по смягчению климата саботировались. 
Я знаю, какое дурное впечатление они производят. Знаю, как тяжело продать альянс с режимом, чья нейрополитика коренится в Средневековье. Но нам придется отсосать и проглотить, причем всем и всё. Стратосферное охлаждение – одна из немногих вещей, которые еще удерживают эту планету от падения в бездну, и, как ты сам знаешь, данная технология отнимает прорву энергии. 
Если тебе от этого станет легче, просто представь, в какую лужу мы сели бы, если бы подобное случилось двадцать – двадцать пять лет назад. Мы бы с тобой сейчас не беседовали, у нас просто джоулей не хватило бы на такие возможности. Мы сразу рухнули бы прямо в Темные века. 
Господи, благослови «Икар», да? 

Фрагмент из внутренней переписки ООН (адресаты неизвестны): получено из поврежденного источника во время соревнования по кодированию между неидентифицированными субразумными сетями.
13:32:45 23/08/2091

Я никогда, ни на одну секунду не мог взглянуть ясно внутрь себя.
Как же вы можете заставлять меня судить поступки других?
Морис Метерлинк

Он проснулся в невесомости. Невидимые руки направляли его, как парящее бревно, сквозь Центральный узел, через южное полушарие, которое больше не двигалось. Откуда-то издалека донесся голос Сенгупты, и она не смеялась, не рявкала, но говорила тихо, как любой таракан:
– Это отнимает слишком много времени мы начнем падать если не включим двигатель максимум через пять минут.
– Три минуты, – голос Мура, гораздо ближе. – Начинай отсчет.
«И больше никого, – отстраненно подумал Брюкс. – Только Джим, Ракши и я. Не осталось ни вампирши, ни ее телохранителей-умертвий. Все Двухпалатники погибли. Лианна погибла. О, господи, Лианна… Несчастный ребенок, прекрасный невинный труп. Ты этого не заслужила: все твое преступление заключалось в том, что ты верила…»
Мимо проплыл один из осевых люков. В следующий момент Дэн уже завернул за непривычный прямой угол: оси «Венца», подготовленные для рывка, еще лежали вдоль корабельного хребта. Перед лицом мелькали ступеньки, пока Мур головой вперед толкал Брюкса к корме.
«Все наши дети умерли. Такие умные, сильные, ловкие. Все эти улучшенные, подрихтованные синапсы, наследие плейстоцена, вырванное с корнем. К чему их это привело? Где они сейчас? Мертвы. Убиты. Превратились в плазму».
Техобслуживание и ремонт. Мур развернул медкойку и пристегнул к ней Дэна, пока корабль прокашливался. Когда полковник уже собрался уходить, в мир вокруг потихоньку стал пробираться вес. Брюкс попытался повернуть голову, и у него почти получилось. Попытался откашляться, и даже смог.
– Э… Джим. – Звук едва превышал уровень шепота.
Полковник остановился у лестницы – смутный силуэт на краю периферийного зрения Брюкса. Разгон корабля, казалось, погрузил его прямо в палубу.
– С… спасибо, – наконец выдавил из себя Дэн.
Мур безмолвно стоял в нарастающей гравитации.
– Это был не я, – бросил он и ушел.

К Дэну приходил не только Джим. Из могилы вернулась Лианна – черная мерцающая протоплазма, которая улыбнулась, увидев его застывшее лицо, покачала головой и прошептала: «О, бедняжка, такой потерянный, такой надменный». А потом ее позвало домой Солнце. У койки часами стоял Чайндам Офоэгбу и говорил пальцами, глазами и звуками, с заиканием исторгая их из горла. Теперь Брюкс почему-то его понял: не завывающий шифр и не разумный роевой рак, а добрый старик, который до сих пор прекрасно помнил, как в детстве тайком подружился с семейством енотов с помощью сухого корма и незаметного саботажа домашней мусорки для органики. «Постой, у тебя было детство?» – попытался спросить Брюкс, но лицо Офоэгбу исчезло под извержением бубонов и огромных волокнистых опухолей: ничего больше он произнести не смог.
Даже Рона пришла к нему с Небес, хотя и клялась, что никогда этого не сделает. Она стояла спиной к Дэну и злилась, а он пытался повернуть ее, заставить улыбнуться; когда все же сумел, на ее лице были видны лишь горечь и ярость, а глаза искрились огнем. «Значит, ты скучаешь по ней? – ярилась она. – Скучаешь по своей безмозглой кукле, милой обожающей эго-рабыне? Или тебя просто беспокоит, что ты потерял крохотную фальшивую часть своей крохотной фальшивой жизни, где хоть что-то контролировал? Все, Дэн, цепи спали, их больше нет. Можешь гнить тут, мне наплевать».
«Но я не это имел в виду, – начал оправдываться он. – Я никогда не думал о тебе так». Однако потом, когда все отрицания иссякли, и ему было нечего сказать, осталось только одно: «Пожалуйста, ты нужна мне. Я не могу без тебя…»
«Конечно, не можешь, – усмехнулась она. – Ты сам по себе вообще ничего не можешь. Могу признать: ты превратил некомпетентность в стратегию выживания. Что бы ты делал, потеряв оправдания? Если бы вставил имплантаты, как остальные? Как бы ты выжил без спасительного бессилия, в очередной раз не удержавшись на плаву?»
Дэн подумал: «Что же там, на Небесах, творится, раз она стала такой мстительной?» Он бы спросил, но Рона превратилась в Ракши Сенгупту прямо перед его остекленевшими глазами, и ее поток мыслей, похоже, радикально сменил направление. «Тебе лучше держаться подальше от носа, – быстро прошептала она, оглядываясь через плечо. – И главное подальше от форпика он там а может и еще кое-что. Хоть бы ты пришел в себя тут все может плохо кончиться а у меня только с цифрами хорошо понимаешь? В реальности я не так крута».
«Ты хорошо справляешься, – попытался сказать Брюкс. – Даже начала говорить как одна из нас, тараканов». Но смог издать только хрип да кашель. Что бы ни услышала Ракши, это напугало ее больше тишины.
Иногда Дэн открывал глаза и видел, как над ним нависает Мур, двигая яркими мерцающими палочками прямо перед его лицом. Пару раз невидимый ревущий гигант вставал ему на грудь и вдавливал спиной в мягкую землю (редкие пряди вновь выросшей травы на переборке отходили от стены, каждая травинка застывала в единой линии строя). Иногда Брюкс, наоборот, был невесом, как семя одуванчика. Иногда он почти мог двинуться, и твари, собравшиеся рядом, удивлялись, резко отходили назад. А иногда едва хватало сил двигать глазами.
Иногда он просыпался.

Что-то сидело рядом: смутное пятно гуманоидной формы. Брюкс попытался повернуть голову и оторвать взгляд от потолка. Видел лишь трубы и краску.
– Это всего лишь я, – голос Мура.
«Он ли? Действительно он?»
– Думаю, ты такого не ожидал, – сказало пятно. – Я удивлен, что Сенгупта тебе не рассказала. Она любит про такое болтать.
Дэн попытался снова и опять потерпел поражение. Шейные позвонки, казалось, слились воедино. Заржавели.
– Может, не знала.
Брюкс сглотнул. Это, по крайней мере, получилось, хотя глотка осталась сухой.
Пятно переместилось, зашуршало:
– Там, откуда я пришел, это обязательная процедура. Слишком много сценариев, когда сознательная вовлеченность… ставит под удар выполнение задания. Что бы сейчас ни имелось в виду под военной службой, туда не попадешь без…
Кашель. Перезагрузка.
– Правда в том, что я вызвался добровольцем. Еще когда все было в бета-версии, до того, как это стало официальной политикой.
«Ты можешь решать, – задумался Брюкс, – когда это приходит и уходит? Это выбор или рефлекс?»
– Наверное, ты слышал, что мы просто засыпаем. Теряем осознанность, позволяем телу действовать на автопилоте. Чтобы нам не было дурно, когда нажимаем на спусковой крючок, и потом. – В голосе старика послышалась горечь. – Сейчас это правда. Но мы, первое поколение, мы… оставались в сознании. Говорили, что тогда так было лучше всего. Они смогли вырезать нас из двигательной петли, но отключить гипотоламические схемы, не повлияв на автономные показатели, не получилось. Ходили слухи, что на самом деле они хотели, чтобы мы все помнили – для последующих допросов, опытный наблюдатель и все такое. Но мы были настолько крутыми, что вообще об этом не беспокоились. Стояли на переднем крае науки, выше нас только горы, сам понимаешь. Первые исследователи постчеловеческого фронтира, – Мур тихо хмыкнул. – В общем, пара миссий пошла совсем не по плану, и тогда выкатили Вариант Нирваны. Даже предложили мне улучшение, но оно… не знаю. Почему-то мне казалось важно не гасить свет.
«Зачем ты мне это рассказываешь? Какое это имеет значение теперь, когда ты отправил единственную надежду человечества прямо на Солнце?»
– Я хочу сказать, что был там. Все время. Как пассажир – я ничем не управлял, но не ушел. Я не как наемники Валери, я… смотрел, по крайней мере. Может, так тебе будет лучше. Просто хотел, чтобы ты знал.
«Это был не ты. Вот что ты хочешь сказать. Это не твоя вина».
– Отдохни.
Пятно растянулось: лицо полковника ненадолго появилось прямо перед глазами Брюкса и снова поблекло, сменившись звуком затихающих шагов.
Который вдруг остановился.
– Не беспокойся, – сказал Мур. – Больше ты этого не увидишь.

Когда Брюкс проснулся в следующий раз, над ним склонилась Сенгупта.
– Как долго? – попытался Дэн и с облегчением услышал, что слова все-таки вышли изо рта.
– Ты можешь двигаться постарайся.
Он послал команду ногам и почувствовал, как ответили пальцы. Попытался шевельнуть руками: костяшки заржавели.
– Ш трудом.
– Скоро все будет в порядке. Это временно.
– Што она со мной шделала?
– Я работаю над вопросом послушай…
– Это был какой-то «крештовый глюк»… наоборот. – Язык буквально сражался со звуками. – Как она вообше… ишходники не глючат, у наш таких шхем нет…
– Я говорю работаю над этим. Послушай у нас сейчас есть проблемы посерьезнее.
«У тебя, может, и есть».
– Где Шим?
– Я об этом и пытаюсь сказать он наверху в форпике кажется вместе с Порцией…
– Што!
– Ну как нам узнать наверняка что эта плесень не распространилась она же могла покрыть всю станцию изнутри а мы бы так и не узнали. Могла легко дорасти прямо до двери и залезть к нам внутрь.
Симпатические двигательные нервы, по крайней мере, работали: Брюкс почувствовал, как волосы у него на руках встают дыбом.
– Кто-нибудь обраш… образцы брал?
– Я таким не занимаюсь я занимаюсь математикой а не с пробирками бегаю я даже протоколов не знаю.
– Не можешь их посмотреть?
– Я этим не занимаюсь.
Брюкс вздохнул:
– Что насчет Джима?
Сенгупта уставилась куда-то в стену:
– Никакой помощи он просто сидит и читает снова и снова письма из дома. Я ему сказала но кажется Муру наплевать. – Она покачала головой (и так легко это сделала), добавила:
– Он иногда спускается сюда тебя проверить. Вколол тебе кучу гамма-аминомасляной кислоты и спазмолитиков говорит сейчас уже все должно быть хорошо.
Дэн сжал пальцы, вышло неплохо.
– Да, похоже, все возвращается. Просто тело отвыкло.
– Времени точно прошло немало. Так мне надо вернуться, – она миновала отсек и повернулась у лестницы. – Дэн пора снова в игру дела тут страннее некуда.
Да уж, она была права.
Раньше Сенгупта никогда не называла его по имени.

Когда Ракши ушла, у Брюкса полностью прошла шепелявость; через пять минут он уже мог перекатываться с боку на бок без особого дискомфорта. Согнул колени и руки с трудом, по чуть-чуть; дергал суставы, борясь с хрупким сопротивлением собственной плоти. Под каким-то критическим углом правый локоть хрустнул, и боль пронзила руку электрическим током; потом конечность заработала, начала сгибаться и выпрямляться по команде – только в суставе осталась тупая артритная боль. Воодушевившись, Дэн принялся терзать остальные конечности, возвращая их себе.
«Возвращая откуда?» – задумался он.
Медархивы быстренько проиграли все, что случилось с его плотью: тело, затопленное ацетилхолином, дефектные клетки Реншо и АТФ, высосанная до капли нервными волокнами, которые не прекращали сжиматься. Кислота кончилась, и на танец пригласили миозин: сломать связь актина и миозина оказалось нечем. В результате блокировка системы. Тетания. Судорога, закоротившая все тело.
Механизм оказался довольно простым. Когда потенциалы действия начинали бить с такой быстротой, номер мог закончиться лишь одним путем. Только ситуацию, похоже, спровоцировала не химия. Валери не подмешивала наркотик в кофе и ничего не подсыпала в еду. Медицинская телеметрия нашла следы только после приступа, но, насколько Дэн мог понять, сигналы пришли прямо из мозга. ЦНС – альфа-мотонейрону, тот – синаптической щели, и бум-бум-бум, пошло-поехало.
Что бы с ним ни случилось, Брюкс все сделал сам.
На выписку понадобилось время: пришлось вытащить катетеры, размять конечности: оттаявшее тело не сразу пожелало двигаться. Так, время подзаправиться: от выздоровления разыгрался зверский аппетит. Лишь спустя час он выбрался из ремонтного отсека посмотреть, чем можно поживиться на камбузе.
Уже в Центральном узле заметил свет, кровоточащий из оси.

Снимок прошлого: труп, лежащий на газоне. Брюкс даже не знал, какой элемент в этой картинке самый неудачный.
Газон, наверное. По крайней мере он был неожиданным: не столько лужайка, сколько потертое пятно зелено-синей травы – в мутных длинах волн, которые так любили вампиры, оно казалось ржавым, – вырванной со стен отсека и хаотично разбросанной по палубе. Вампиры страдали от навязчивых состояний, насколько помнил Брюкс. Если не древние хищники из плоти и крови, послужившие источником для легенд, то мифические точно. Люди еще с XVII века говорили, что упыря можно отвлечь, бросив ему на дорогу пригоршню соли: повинуясь некой сверхъестественной схеме в мозгу, монстр забывал о жертве и начинал пересчитывать крупинки. Дэн подумал, что где-то об этом читал. Явно не в научном журнале.
Насколько он понимал, это глупое суеверие уходило корнями в нейрологическую реальность. Уж точно оно не было более абсурдным, чем «крестовый глюк». Наверное, какое-то отклонение в распознавании образов у этих всезнающих мозгов, зашкаливший контур обратной связи. Может, Валери пала жертвой такой же подпрограммы, увидела тысячи эпифитических травинок и принялась срывать их с переборок голыми руками, отмечая каждый листок, пока тот падал на палубу в безжизненной хлорофилловой метели.
Конечно, штука в том, что вампирам не нужно было считать: они сразу видели точное количество крупинок соли или травинок, знали это большое семизначное целое, не отвлекаясь на сознательный процесс сложения. Крестьянин, решивший посыпать соль на дорогу, потратил бы на это дело секунды две, а купил бы от силы одну десятую максимум. Паршивый обменный курс.
Правда, зомби могли об этом не знать. Может, гомункул в голове вовремя перезагрузился и понял, что его ждет, каким-то образом вернул контроль из всех закоулков и оперативных команд, решил с отчаяния попробовать все: терять-то нечего. Может, Валери даже позволила ему, посмотрела и удивилась; подыграла, принялась считать травинки, пока ужин превращал палубу в убогий лохматый коврик.
Возможно, зомби ничего не подумал: лег по команде и стал ждать, когда съедят. Валери была нужна лишь скатерть.
Мертвецу рассекли горло. Он лежал, раскинув руки, на животе, голый, повернув голову набок. Ему срезали правую ягодицу, квадрицепсы, длинную полоску икроножных мышц. Плоть была сверху и снизу, а между – ободранное бедро соединяло голень с телом, входя в широкую выскобленную лопаточку тазового пояса.
Крови почти не было. Валери все прижгла.
– Ты там так ничего и не проверила, – сказал Брюкс.
Сенгупта увеличила картинку: кровавая трапеза заполнила всю стену. Стебли травы выросли до размера бамбуковых побегов; отметины от зубов превратились в зубчатые борозды на обнаженной кости, запекшейся от крови.
Что-то вроде провода змеилось в траве – даже на увеличении оно было еле заметно – и исчезало под полусъеденным телом.
– Я таких нашла восемь не знаю для чего они нужны но их от нас особо не скрывали кстати. Мясник говорит это мина-ловушка и возможно в кои-то веки он прав. Валери хотела чтобы мы увидели провода.
– Откуда знаешь?
– Она не сломала только эту камеру. – Сенгупта взмахом ладони убрала запись с переборки.
– То есть вы сбросили отсеки?
Она кивнула:
– Было слишком рискованно входить внутрь слишком рискованно оставлять.
Еще одно видео примкнуло к первому: вид обрезанной оси, которая когда-то вела к логову Валери. Теперь она кончалась буквально через двадцать метров пульсирующим оранжевым диском, с двухсекундными интервалами сверкающим надписью: «РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ». То же было и в оси, ведущей на камбуз, которую пришлось обрезать ради равновесия.
Дэн вспомнил беседы с Муром, звон бокалов и выругался.
– Они же все одинаковые ты знаешь трубы системы жизнеобеспечения.
– Я знаю.
– И проблем с едой или кислородом у нас нет ведь все погибли и…
– Я знаю, твою мать, – рявкнул Брюкс и удивился, когда Сенгупта тут же замолчала.
Какое-то время она ничего не говорила, а когда открыла рот, Дэн не смог разобрать слов.
– Что ты сказала?
– Ты с ним там разговаривал, – промямлила она. – Я знаю об этом но ничего бы не изменилось даже если бы мы оставили камбуз сам Мур сейчас другой. Он просто сидит в форпике и просматривает свои сигналы снова и снова как будто и не уходил с «Икара»…
– Он потерял сына, – сказал Брюкс. – Это его изменило. Конечно, это его изменило.
– О да, – она почти шептала. От голоса Ракши Брюкс вспомнил ее прежний смех, так похожий на хохот гиены, и ему неожиданно захотелось услышать его снова. – Это его очень сильно изменило.

Отговорок не осталось. Дел тоже.
Он зашел в Центральный узел и взмыл в небеса, проникнув во внутренности с той стороны: шипящие бронхи, позвоночники крест-накрест, прямоугольные кишки. Дэн двигался как старик: с невесомостью, остаточным параличом и скафандром, который он нарыл в грузовом шлюзе, Брюкс постиг новые вершины неуклюжести. Краска вокруг стыковочного узла заливала окружающую топографию привычным рассеянным светом.
«Вот куда ушли все тени, – понял Брюкс. – Любой другой уголок „Венца“ теперь освещен как бассейн: трюм не в доступе, логово Валери отрезали. Теням на борту не оставили ни единого шанса. Больше им некуда идти…»
– С возвращением в мир живых.
Мур медленно вращался на стропилах, сразу за переборкой шлюза. Морщины на лице, руки и ноги то выплывали, то скрывались в темноте.
– Так теперь выглядит мир живых? – спросил Брюкс.
– Это зал ожидания.
Дэн, кажется, заметил улыбку. Он пролетел через весь отсек и взял сварочный аппарат с полки инструментов: проверил заряд, оценил вес. Мур следил за ним на расстоянии, пряча лицо в тени.
– Э, Джим. Насчет…
– Вражеская территория. Ничего нельзя было поделать.
– Это да. – Пятая часть энергоснабжения Земли под контролем разумной слизистой плесени из далекого космоса. Дэн не завидовал решению при таком раскладе затрат и результатов. – Но последствия…
Мур отвернулся:
– Они справятся.
Возможно, он был прав. Огнепад замедлил безрассудную гонку Земли за космической антиматерией; во Вселенной, где богоподобные инопланетяне появлялись и исчезали по собственной воле, энергокабель, растянувшийся на сто пятьдесят миллионов километров, казался слишком уязвимым. На самой планете существовали запасные варианты: термоядерные станции, форсированный фотосинтез и геотермальные шипы, загнанные глубоко под поверхность Земли, чтобы перехватить жар, еще оставшийся с момента космического творения. Пояса затянут, какая-то часть людей умрет, но мир выкарабкается. Все выкарабкаются: и нищие, и богатые, и испорченные ненасытные поколения с их игрушками и жадными до энергии виртуальными мирами. По крайней мере у них не кончится воздух. Они не замерзнут до смерти в бесконечных и бесплодных пустынях среди звезд.
Ибо Мур так любил этот мир, что отдал за него своего единорожденного сына. Дважды.
– В любом случае, – добавил Мур, – скоро узнаем.
Брюкс пожевал губу:
– И как скоро, если быть точным?
– Можем добраться до дома через пару недель, – равнодушно ответил полковник. – Спроси Сенгупту.
– Пару… но путь сюда занял…
– Мы использовала анкат  вполсилы и держали двигатели на абсолютном минимуме. А сейчас летим на чистейшей антиматерии, прямо из ядра. Если бы мы врубили движки на полную, то могли бы добраться до Земли за несколько дней. Но тогда мы будем двигаться слишком быстро и не сумеем вовремя остановиться. Пока будем тормозить, окажемся на полпути к Центавре.
«Или где-то посредине», – подумал Брюкс.
Он окинул взглядом отсек. Мур медленно вращался в свете и тенях, смотря на Дэна. В этот раз он точно улыбался. Загадочно.
– Ты не беспокойся, – сказал он.
– О чем?
– Мы не летим к облаку Оорта. Я не тащу вас на бессмысленный и отчаянный поиск моего мертвого сына.
– Я… Джим, я не хотел…
– Нет нужды. Мой сын жив.
«Может, был жив – шесть месяцев назад. Или даже сейчас жив. Думаю, и такое возможно. Но через шесть месяцев он умрет. Поток телематерии пропал, и теперь „Тезей“ замерзнет во тьме.
Ты бросил их на произвол судьбы…»
– Джим…
– Мой сын жив, – повторил Мур. – И он возвращается домой.
Брюкс какое-то время молчал, но наконец спросил:
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
Дэн толкнул сварочный аппарат из одной руки в другую, почувствовал плотную реальность массы и инерции снаружи, хрупкость больного тела внутри.
– Хорошо, я должен взять несколько образцов…
– Бери. Сенгупта и ее слизистая плесень-захватчик.
– Надо проверить – хуже не будет.
– Разумеется, нет. – Мур легко протянул руку и зацепился за нерабочую лестницу. – Я так понимаю, скафандр на тебе в качестве презерватива.
– Нет смысла рисковать, – Брюкс смотрел на полковника в желтовато-бумажном комбинезоне и на то, как его голая рука сомкнулась на непроверенной территории.
– Шлема нет, – заметил Мур.
– Так мне в открытый космос не надо.
Если Порция функционировала при температуре окружающей среды, то она не сможет получить от переборки достаточно джоулей, чтобы в срочном порядке отрастить псевдоподии. К тому же Брюкс и так чувствовал себя довольно глупо.
Под озадаченным взглядом Мура он расположился сбоку от люка и поставил луч на короткий фокус. По краям отверстия смарткраска заискрила и покрылась пузырями. Никто не закричал, не отпрянул. Из металла не полезли щупальца в лихорадочных попытках самообороны. Брюкс соскоблил образец с периферии ожога. Еще один – с нетронутой поверхности в паре сантиметров от него. Потом он стал методично двигаться по краю люка и брать образцы примерно с каждых сорока сантиметров.
– Меня тоже будешь проверять? – поинтересовался Мур из-за спины.
«Должен бы».
– Думаю, пока в этом нет необходимости.
Полковник бесстрастно кивнул:
– Хорошо. Если передумаешь, знаешь, где меня найти.
Брюкс улыбнулся.
«Хотел бы я знать, мой друг, очень хотел бы. Но понятия не имею».

С форпика – в Центральный узел.
«По крайней мере тут все как прежде. Хотя, возможно, я прямо сейчас смотрю на чужую облицовку. Или даже кожу».
Через экватор, от застывшего севера к вращающемуся югу, стараясь не касаться решетки по пути.
«Она может наблюдать за мной, и прямо сейчас я плыву в ее глазном яблоке.
Брюкс, не будь дураком. На „Икаре“ у Порции были годы, а вы здесь болтаетесь всего три недели. Мало времени, чтобы отрастить новую кожу…
А если она не стала ее растить, а перераспределила старую? А если все эти годы Порция наращивала дополнительную постбиомассу, вкладывала себя в будущее расширение?»
Она не могла просочиться под парадной дверью так, что никто не заметил. (Брюкс пролетел между серебряными глазным яблоком и радужкой: одно открыто, вторая закрыта. Оба слепые.) Не было избыточного кинетического тепла, не вопили сирены…
«Если только она не двигалась медленно, не слилась с шумом. Если только она не знает о законах термодинамики чуть больше, чем мы…»
Вниз по оси, набирая вес и пристально вглядываясь в защищенные перчатками пальцы, сомкнутые вокруг поручней. Настороже – на случай если тонкий мицелий протянется между скафандром и скобой. Глаза выискивают любую каплю влаги, серпик поверхностного натяжения, который выдал бы движение пленки.
«Ты – параноик. Ты – идиот. Это лишь предосторожность на случай практически невероятной возможности. И все.
Не опускайся на дно. Ты – Дэн Брюкс.
Ты – не Ракши Сенгупта.
Ты просто ее такой сделал».

Дэн услышал, как она шумит в подвале, когда скармливал образцы в поддон для обработки. Попытался не обращать внимания на стук пальцев и бормотание, пока скребки проходили сквозь карантин, но сам почувствовал проснувшийся голод и жадно съел то, что изрыгнул примитивный камбуз в лаборатории. Глотал быстро, но все равно ощутил послевкусие спирулины.
В конце концов Дэн сдался: сверху давило прозаичное безумие Мура, снизу навязчиво шебуршала Сенгупта. Он вылез из лаборатории и обогнул палатку Ракши, похожую на огромный стручок. Пилот запустила КонСенсус на голой переборке между двумя пожухшими полосами астродерна. Там в реальном времени вращалось анимированное изображение «Тернового венца», две конечности которого ампутировали у самого локтя. «Если будем продолжать с такой же скоростью, то, когда доберемся домой, от корабля останется три скафандра и баллон с кислородом», – подумал Брюкс.
Точка на карте – МУР Д. – парила на форпике в безопасном отдалении. Остальные датчики светились на переборке редкой мозаикой; Дэн не понимал, что они значат, но был уверен, что один или два показывали блокировку сигналов внутренней связи.
Сенгупта повернулась, как только услышала стук ботинок по палубе, выжидающе уставилась на лацкан Дэна.
– Джим, – сказал Брюкс.
– Ага.
– Ты сказала, он… изменился…
– Не надо верить мне на слово ты сам все видел он менялся с тех пор как мы покинули околоземную орбиту.
Брюкс покачал головой:
– Раньше он казался всего лишь… отрешенным. Погруженным в собственные мысли. Но не безумным.
Сенгупта пробежалась пальцами по стене. Списки файлов пролетели слишком быстро, Дэн ничего не успел разглядеть.
– Он посылал сигнал к Оорту ты знал? Мы еще с Земли не улетели как он уже нарушил закон который черт подери сам помогал ввести после Огнепада такое никому не сошло бы с рук кроме нашего парня великого Джима Мура и он… посылал сообщения…
– Куда?
– «Тезею».
– Разумеется. Он же контролировал миссию с Земли.
– И корабль отвечал.
– Ракши, и что такого?
– Корабль и сейчас с ним говорит, – ответила Сенгупта.
– Эмм… что? Сквозь все помехи?
– Мы почти выбрались из зоны солнечных помех. Но он собирал эти сигналы гораздо дольше на некоторых пометки семилетней давности и они изменились. Раньше шла только телеметрия понимаешь? Очень много голосовых отчетов но в основном информация записи сенсоров анализ последствий от аварий и около миллиона разных сценариев которые вампир Сарасти проигрывал когда они приближались к цели. Данные плотные шум по всему сигналу но там были излишние потоки поэтому необходимое можно вычленить надо только подобрать правильные фильтры. А потом «Тезей» замолк и какое-то время от него ничего не было слышно как вдруг…
Она замолчала.
– Что, Ракши? – тихо подсказал Брюкс.
Сенгупта вздохнула:
– Появился другой сигнал. Всенаправленная передача. Он шел на всю систему.
– Джим говорил, что «Тезей» замолк, – вспомнил Брюкс. – Они вошли, и контакт прекратился. Это все, что нам было известно.
– О ему было известно гораздо больше. Новый сигнал очень слабый и настолько искаженный что со всеми фильтрами и алгоритмами по корректировке шума его практически невозможно заметить. Я так думаю ты его даже не увидел бы если бы до того не знал что он там но наш полковник Карнаж он все знал. Вытащил его а тот… тот…
Ее пальцы танцевали и дрожали в воздухе. Еле заметный порыв ветра пронесся по отсеку: стон далекого призрака.
– Это оно? – спросил Брюкс.
– Почти но если добавить парочку преобразований Фурье…
Раздался голос. Совершенно невыразительный. Без тембра, модуляций. Пыль, расстояние и глухой микроволновой гул Вселенной, грохочущий вдали, разъели в нем малейший намек на человечность. Остались только слова, не столько очищенные от помех, сколько воссозданные из них. Шепот в пустоте:
«Представь себе, что ты – Сири Китон. Ты приходишь в себя от мук воскрешения… побивший все рекорды стосорокадневной задержки дыхания… чувствуешь, как загустевшая… кровь… проталкивается сквозь сморщившиеся от многомесячного простоя артерии. Тело надувается болезненными толчками, расширяются кровенос… плоть отделяется от плоти; ребра трещат… вычки разгибаясь на вдохе. Суставы от неподвижности закостенели. Ты – палочник, застывший… нетрупном окоченении. Крикнуть бы, но не хватает воздуха ».
В отсеке наступила тишина.
– Это что за хрень была? – прошептал Дэн после долгой паузы.
– Без понятия, – Сенгупта барабанила пальцами по бедру. – Начало истории. Сигнал проходит урывками каждые несколько лет судя по временным отметкам. Мне кажется рассказ не закончен. Мне кажется он все еще… продолжается.
– Но что это?
– Да не знаю я ясно? Оно говорит что его зовут Сири Китон. И под словами есть что-то еще но что я не знаю.
– Не может быть.
– Неважно что думаем мы с тобой но Мур считает что с ним говорит Сири Китон. И ты знаешь что он с этим разговаривает. Я по крайней мере думаю что разговаривает.
«Мой сын жив».
– Тогда ему еще долго ждать. Если сигнал действительно идет от самого Оорта, то, прежде чем у Джима появится возможность ответить, пройдет еще год, – сказал Брюкс.
Сенгупта пожала плечами и уставилась в стену.
«Он возвращается домой».

Любая достаточно продвинутая технология неотличима от природы.
Карл Шредер

Отрицательный.
Отрицательный.
Отрицательный.
Порванные решетки, разбитые нанопровода, искореженные микродиоды. Изничтоженная смарткраска. Ничего больше.
Дэн часами проигрывал в голове наихудшие сценарии. Порция забралась на «Венец» и разрослась по всему форпику. Невидимая, она обволокла каждую переборку и поверхность, покрыла палатки и одежду экипажа; окутала каждую частичку еды, которую они брали в рот с момента стыковки. Порция стала для людей второй кожей и уже проникла в самого Брюкса: измеряла, анализировала, разъедала снаружи и изнутри. Она повсюду и стала всем.
Чепуха какая-то…
Неокортекс все прекрасно понимал, но ствол мозга похищал любую мысль и выворачивал ее в параноидальную сторону. Откуда бы Порция ни явилась, здесь ее построила система телематерии: лазеры втравливали пустой конденсат в мыслящую микропленку, а та планировала и строила схемы, распространялась по каждой поверхности, словно чума сознания. Но, отрезанная от создавшей ее машины, Порция расти не могла. К тому же «Венец» недолго висел рядом с «Икаром» – за такое время враг мог лишь прорвать фронт, но далеко вклиниться в ряды противника уже не успел бы.
Все образцы оказались чистыми.
Правда, это ничего не доказывало.
На «Икаре» Порция выскочила словно по щелчку, будто пасть капкана захлопнулась, но там у нее были бесконечные возможности для игры и восемь лет на обучение. Тут же хватило бы одного пассивного фильтра на солнечных батареях, притушенного на сотую долю процента. Одной закоротившей электрической линии, плюющейся искрами и разогревающей материал вокруг. Больше ничего не надо – только время и немного броуновской энергии для питания.
Что так беззаботно сказала Сенгупта перед атакой Порции? «Как-то здесь жарковато…»
«Она не может ускориться без запасов энергии, – размышлял Брюкс. – Возможно, перед ударом Порция оставляет заметный тепловой след…»
Сенгупта высунула голову сверху:
– Нашел что-нибудь?
Дэн покачал головой. Ракши спустилась на палубу:
– А вот я нашла. Выяснила как эта вампирская тварь превратила тебя в камень и уж лучше ты чем я или Мясник. Извини конечно но это легко могли быть и мы. Я думаю этот трюк она провернула со всеми.
– Какой трюк?
– Таракан ты когда-нибудь боялся?
«Постоянно».
– Ракши, мы все чуть не погибли…
– До того. – Сенгупта дернула головой туда-сюда. – Без всякой причины типа хотел идти в душ и вдруг перепугался.
У Брюкса заныло в желудке:
– Что ты нашла?
Она бросила запись с камеры на стену: глаз на форпике, смотрящий сверху на пустой коридор, ведущий к люку в Центральный узел. Сенгупта дала увеличение по косой на пятно, видневшееся на переборке рядом с запасным шлюзом. Кто-то нарисовал там нечто, похожее на глиф, путаницу многоцветных кривых и углов, которая могла бы сойти за кубистское изображение очень простой нейросхемы.
– Не помню, чтобы я видел эту штуку прежде, – пробормотал Брюкс.
– Ты ее видел просто не помнишь. Она длится буквально двести миллисекунд чистая удача что эта попалась на скриншоте. Ты ее видишь ничего не помнишь но она пугает тебя до усрачки.
– Сейчас она меня вообще не пугает.
– Это только один кадр таракан часть анимации но камеры так быстро не сканируют и сейчас они все исчезли. Мне ради этой пришлось просеять до черта материала.
Он уставился на изображение: небольшой узел из кривых и зазубренных линий и арабесок; абстрактное граффити длиной, максимум, с ладонь. Если смотреть краем глаза, казалось, что в нем есть какой-то смысл – буквы, готовые сложиться в слово, но стоило взглянуть на эту штуку прямо, и она рассыпалась, становилась полной бессмыслицей. Даже вырезанная из последовательности под неудобным углом, картинка была настолько странной, что от нее в голове все чесалось.
– Похоже на граффити… уличной банды, – тихо сказал Дэн. – И так по всему кораблю?
– Вампирша не только это сделала то как она двигалась помнишь я еще тебе говорила что мне не нравится как она двигается. Все эти щелчки тики когда она напала на меня и тебя я видела как Валери что-то прошептала тебе на ухо. Что она сказала?
– Не знаю, – неожиданно понял Брюкс. – Не помню.
– Все ты помнишь. Как в тот раз на записи в Будапеште она поменяла людям проводку вибрациями хотя всего лишь расставила пивные бокалы круто да? – Сенгупта три раза быстро и с силой постучала себе по виску. – И тут даже нет ничего радикального. В смысле любое слово звук даже пердеж слегка перепаивают тебе мозг в этом его суть мозг так функционирует. Человека программирует вообще все. И Валери сообразила как топать по полу чтобы ты еще и застыл по команде. И со мной такое могло легко произойти.
– Так оно с тобой и произошло, – заметил Брюкс. – Почему ты набросилась на нее, Ракши? Я же видел тебя в Узле: ты на нее кинулась, словно бешеная собака. Что на тебя нашло?
– Не знаю она вроде как издавала звуки которые меня реально раздражали и я ничего не смогла поделать.
– Мизофония, – Брюкс отрывисто и горько рассмеялся. – Валери наградила тебя мизофонией.
Картинки из института Саймона Фрейзера: привязанная к креслу Валери постукивает пальцами по подлокотнику…
«Она даже тогда это делала. Пока над ней ставили опыты, Валери перепрограммировала… своих мучителей».
Дэн не смог удержаться от смеха.
– Что? – забеспокоилась Сенгупта. – Да что?
– Ты знаешь, в чем заключается секрет хорошей памяти? – Он с трудом перестал смеяться. – Знаешь, что действительно перегружает гиппокамп и выжигает следы в мозгу глубже, чем что-либо, кроме прямой нейроиндукции?
– Таракан ты…
– Страх, – Брюкс покачал головой. – Все это время Валери изображала из себя монстра. Я-то думал, ей нравятся садистские игры, понимаешь? Что ее просто возбуждал наш ужас. Но настолько она себе… не потакала. Лишь увеличивала скорость передачи информации.
Сенгупта причмокнула и посмотрела на экран.
Дэн тихо хмыкнул:
– Даже на чердаке, когда Ли и я… мы и взглянуть наверх не смогли. Просто знали, что она там, но смотрели друг на друга, Ракши. Мы оба пришли в ужас от чего-то, находившегося слева, и все равно смотрели друг на друга… – «Ну, разумеется, а как иначе. Это очевидно. Почему я раньше не понял?» – А Валери, скорее всего, сидела в своем отсеке. Мы страдали от… височно-теменных галлюцинаций. Кошмаров. От всякой чуши вроде чувствуемых призраков.
– Таракан вспоминает, – Сенгупта почти шептала. – Таракан начинает просыпаться…
– Она нас двигала, как шашки по доске, – Брюкс не знал, ужасаться ему или удивляться. – Все это время…
– На что еще она нас запрограммировала? Мы начнем видеть глюки или решим прогуляться голышом по корпусу корабля?
Брюкс взвесил такую возможность:
– Я так… не думаю. Если она всех нас хакнула одним и тем же способом, то нет. Какие-то базовые вещи – да. Страх. Похоть. Что-то универсальное. – Он мрачно усмехнулся при мысли о том, что у мужчин на «Венце» вдруг может начаться запрограммированная эрекция, а у Ракши неожиданно отвердеют соски. «Сейчас о таких вещах мне лучше вообще не думать». – Если хочешь взломать поведение существа более высокого порядка, то надо залезть в детские воспоминания, формирующие личность, в особые каналы памяти. А там слишком много индивидуальных различий для общего подхода.
Сенгупта щелкнула языком:
– Это сейчас старый таракан говорит а новый-то знает лучше. Кто знает что эта…
– Но хакнуть Двухпалатников она не могла, – тихо произнес он.
– Почему?
– Все эти трюки… влияют на стандартные контуры, а с теми, кто порезвился с мозговой проводкой, они никогда не сработают. Ей надо было убрать их с пути. – Тысячи кусочков неожиданно со щелчком встали на свое место. – Вот почему она атаковала монастырь, а не постучалась в парадную дверь с предложением: хотела, чтобы они сами вылезли, чтобы монахов заметили. Она знала, как отреагируют тараканы, знала, что они применят биологическое оружие и в результате уберут рой с дороги, но всю миссию под откос пустить не сумеют. Твою мать, – Дэн с шумом втянул воздух при следующей мысли.
– Ты видишь проблему, – сказала Сенгупта.
«Я не вижу ничего, кроме проблем».
– Какую конкретно?
– Она вампир. Дочеловек и постчеловек – два в одном. Эти твари в голове решают недетерминированные полиномиальные задачи они бросаются нами как камнями в го. А Валери вдруг оказалась настолько тупой что не успела на корабль?
Брюкс покачал головой:
– Она сгорела. Я сам видел. Спроси Джима.
– Ты спрашивай. – Она повернулась, оторвав взгляд от пола в тот самый момент, когда Дэн больше не мог видеть ее лица. – Иди. Он там наверху.
– Куда торопиться? – ответил Брюкс, помолчав. – Я увижу его, когда он спустится вниз.

На корме – привитый парасоль, сдерживающий Солнце: огромный черный щит, по краям мерцающий огненными вспышками. Впереди – звезды: по крайней мере одна кишит жизнью и хаосом; до нее еще слишком далеко, невооруженным глазом не найти, она пока больше гипотеза, чем надежда, но близко, близко. Хоть что-то…
Посередине – металлический хребет, увитый паутиной лесов, бугорчатый из-за стальных опухолей. Оси, отсеки, прижженные обрубки несутся по небу в одну сторону; нагруженный цилиндр вертится в другую, уравновешивая векторы. Центроузел. Трюм: цилиндрический грот, примыкающий к щиту на корме, чье днище зияет в пространство рваными краями. Когда-то там было полно контейнеров, деталей и разумных раковых опухолей, а теперь он упакован тоннами урана, драгоценными микрограммами антиводорода и огромными торовидными сверхпроводниками – массивными, как здания.
И повсюду тени, паутины и пазлы от сотен тусклых ламп, украшающих вершины антенн, затворы панелей доступа или горящих, как фонари на крыльце, по краям полузабытых экстренных шлюзов. Сенгупта включила их все, вывернула на максимум, но они были маяками, а не прожекторами и потому не освещали темноту, скорее, контрастно ее оттеняли.
Неважно. Дрону свет не нужен.
Сенгупта отказалась от обычных ремонтных ботов, которые пауками ползали по корпусу корабля, латая дыры, зондируя и исцеляя раны, оставленные микрометеоритами. «Слишком очевидно, – сказала она. – Слишком легко взломать». Вместо этого Ракши построила с нуля своего разведчика и дистанционно распечатала его на фабрикаторе, по-прежнему жужжавшем в переоборудованном трюме. Она разобрала одного обычного бота, вытащила из него лантан и туллий, а остальное выстроила из запасов материи – как Яхве, вдохнула жизнь в глину. Теперь ее творение старательно прокладывало себе путь между балок и труб, теней и тьмы, на которые наслаивались карты искусственного цвета на дюжине длин волн.
– Вот! – крикнула Сенгупта в четвертый раз за четыре часа, а потом: – Твою же мать.
Еще одна утечка газа. Брюкс уже не волновался по их поводу – струек было слишком много, «Терновый венец» походил на решето. Как и большинство кораблей. К счастью, дыры в сетке оказались совсем маленькими: в обычной обстановке, без прямого попадания в корпус чего-нибудь крупнее чечевичного зернышка, понадобились бы годы, чтобы воздушное давление внутри значительно снизилось. За такое время экипаж умер бы от голода и радиации быстрее, чем от удушения.
– Вот же блин еще одна протечка клянусь… – Тут голос Сенгупты затих и перезагрузился: – Секунду…
Для Брюкса картина была такой же, как и в прошлый раз: слабенький завиток желтого цвета на инфракрасном фоне – такое тепло пара миллионов молекул могла сохранить на секунду-две, вытекая из разогретого ядра в открытый космос.
– По мне, так очередная утечка. Даже меньше последней.
– Это да только посмотри где она.
Вдоль опор в форме летучей мыши, где из хребта торчал небольшой радиатор.
– И что?
– Там воздуха нет ни баллонов ни труб.
Длинная рука робота протянулась перед датчиком, словно лопасть скелетной мельницы в сиянии свечи. Потом показалась вторая.
Сенгупта играла сама с собой. Ее марионетка осторожно пробиралась по темной и запутанной топографии. Что-то притаилось впереди, его видимый силуэт тонул в черноте. Инфракрасный спектр не показывал ничего, кроме прозрачной микротуманности, рассеивающейся по корпусу.
«Тепловое излучение спрятать нельзя, – вспомнил Брюкс. – Нельзя, если ты – эндотерм».
– Но тут недостаточно активный тепловой след…
– Для таракана. Но вполне достаточный если можешь отключить себя на пару веков…
– Так проверь объект лидаром.
Сенгупта отрывисто дернула головой туда-сюда:
– Без шансов там нет ничего активного а вот запустить какую-нибудь ловушку мы можем легко.
«Это не она, – сказал себе Брюкс. – Я видел, как она сгорела…»
– Что насчет ночного видения? – поинтересовался он.
– Я уже его использую надо только подойти ближе.
– Но если там ловушка, настроенная на активные сенсоры…
– Сигнал опасного сближения я в курсе… – Сенгупта кивнула постучала по воздуху, не сводя глаз с цели, – но такая система активная и я ее вовремя засеку. К тому же я хорошо прячусь.
Она не обманывала: перед глазами бота маячили, в основном, балки и обшивка, а не тени внутри теней. Приближаясь, Ракши старалась держаться ближе к корпусу. Какое-то время они не видели ничего, кроме маячившей впереди решетчатой возвышенности.
– Так сразу за углом это подойдет.
Дрон пустил водородные газы и вышел из затмения. По-прежнему ничего – лишь слабое размытое пятно желтого цвета в инфракрасном спектре.
Но вот в ночном видении открылась совсем другая картина: серебряное тело – ноги вытянуты, руки раскинуты, – прикрепленное к боку корабля. Усиленные фотоны позволяли разглядеть объект лишь урывками: гряды зеркальной ткани, мерцающие в тысячелетнем звездном свете; складки, сглатывавшие любой намек на массу и структуру. Скафандр напоминал лоскутное одеяло из ярких полос и темных провалов, скорлупу потрепанной мумии, у которой оторвало половину бинтов, а под ними оказалась пустота. Правое плечо сияло пусть бледным, но вполне ясным светом: герб с двумя буквами «э» хвастался непревзойденным качеством компании «Экстрим Энвайронментс» по производству защитного оборудования; а на бирке, программируемой для легкой идентификации пользователей, светилось имя.
ЛАТТЕРОДТ.
«Не может быть, – подумал Брюкс. – Я же видел ее, и она была мертва: лицевой щиток разбит на куски. Ее не оглушило. Она не очнулась и не полетела к шлюзу, в панике не заметив, что кто-то надел на нее чужой скафандр. Это не Лианна билась о переборку шлюза. Это Валери сгорела прямо на моих глазах. Мы не забыли на „Икаре“ живых.
Мы этого не сделали».
Сенгупта издавала панические звуки – что-то среднее между хохотом и истерикой:
– Я же говорила тебе говорила говорила.
– Очень неглупо. Она знает, что делает.
«Все это время Валери лежала там, – думал Брюкс. – Пряталась. Я бы никогда ее не нашел. И даже искать не стал бы.
Может, Порция тоже прячется, и я просто недостаточно хорошо искал».
– Надо рассказать Джиму, – сказал он.

– Вы только посмотрите на это, – заметил Мур.
Скафандр Лианны мерцал на куполе: это был снимок, сделанный до того, как Сенгупта отозвала дрона, боясь спровоцировать тревогу. Хотя живая трансляция вряд ли порадовала бы большей динамикой.
– Это же Валери чертова Валери…
– По-видимому.
«Не может такого быть», – в тысячный раз подумал Брюкс, но голос в голове с каждым разом слабел и сейчас едва шептал.
– Я же говорила мы не можем верить…
– Кажется, пока она безобидна, – заметил полковник.
– Безобидна да ты совсем из ума выжил не помнишь чего она…
Мур оборвал Ракши:
– С активным метаболизмом в этом скафандре до Земли недотянуть, аварийного оборудования я тоже не вижу. Значит, она будет лежать в состоянии умертвия до самого дома. Скорее всего, план такой: она оживет и запрыгнет на корабль, когда мы пристыкуемся на околоземной орбите. Если Валери проснется раньше, то ничего не добьется: максимум израсходует лишний кислород.
– Прекрасно тогда мы сейчас оснастим бот зубами и соскребем ее с корпуса как нарост пока у нас есть такой шанс.
– Всенепременно. А ты уверена, что она не поставила защиту на такой случай? Возможно, там где-то есть нанограмм антиматерии, и, стоит нам потревожить Валери, мы получим огромную дыру в корпусе. Ты же сама понимаешь, насколько она умна, судя по тому, как быстро отозвала дрона.
Ракши задумалась.
– И что нам делать?
– Она ждет стыковки. Значит, мы не будем стыковаться, – Мур пожал плечами. – Спрыгнем с корабля, а «Венец» сгорит при входе в атмосферу.
– И что потом поймаем спутник связи и на попуточке домой? Если я должна была загрузить на «Венец» шаттл мне об этом забыли сказать на старте.
– Будем решать проблемы по мере их поступления. Пока исследуй корпус дальше – на случай, если она еще что-нибудь оставила. А теперь прошу извинить, – Мур повернулся вокруг своей оси и оттолкнулся от палубы, – у меня много работы.
Полковник исчез на чердаке. Брюкс и Сенгупта уставились в зеркальный шар. Похороненная в тенях обшивки, Валери лежала в украденном скафандре, спокойная, как смерть.
– И чего она хочет? – поинтересовался Брюкс.
– Думаю того же чего они все. Прикоснуться к лику Бога.
«Общий враг», – вспомнил Дэн.
– Концепция «враг моего врага – мой друг» вылетела в трубу, когда Валери убила Двухпалатников. Что бы там ни было, ей явно понадобился единоличный доступ.
– У нее планы на Господа о да у каждого на него планы. К сожалению у Бога тоже есть планы причем на всех.
«Может, Валери не устраивала перспектива лишь коснуться лика Господня? Может, она хотела привезти его домой, как домашнего зверька? Может, пока мы тут в панике носились и искали Порцию, та спокойно лежала на обшивке, задраенная в мешке с трупом?
Еще одна причина сжечь этот проклятый корабль. Будто она была так уж сильно нужна».
– В общем, чего бы она там ни замышляла, – сказал Брюкс, – теперь все ее планы пошли прахом.
– Ты действительно так думаешь?
– Джим…
– О да Джим это аргумент. Разве вампиры могут предугадать планы тараканов да? Тогда как она в принципе вылезла? Почему до сих пор не сидит и не решает задачки в университете?
Каждого вампира, выкопанного на свалке, тщательно изолировали от себе подобных. Малейший аспект их среды обитания строго контролировался, они находились под постоянным наблюдением. Окруженные крестами и прямыми углами, упыри зависели от лекарств в точно вымеренной дозировке, которые не давали им забиться в судорогах при виде оконной рамы. Создания, при всей своей ужасающей силе и интеллекте не способные даже глаза открыть на улице, не рухнув замертво.
И Валери, которая беспечно вышла из клетки однажды ночью, до колик перепугала добычу в местном баре, а потом спокойно вернулась с одной-единственной целью: показать, что она это может.
– Я не знаю, – признался Брюкс.
– А я знаю, – Ракши отрывисто кивнула головой. – Там была не только она а еще три вампира и они работали вместе.
Дэн покачал головой:
– Они не могли встретиться. Двух вампиров в одном крыле здания не держат в одно и то же время, не говоря уж о комнате. А если бы встретились, то скорее, вырвали бы друг другу глотки, а не стали расписывать план побега.
– Они прекрасно расписали план побега поодиночке.
Брюкс почувствовал, как возражение готово сорваться с языка, но тут до него дошло:
– Вот же суки!
– Именно.
– Ты хочешь сказать, они знали, что собирались делать другие? Они просто…
– «Усиленное дыхание небольшой рыжеволосой жертвы говорит о встрече с представителем моего вида две сотни вдохов назад, – нараспев произнесла Сенгупта. – Коридоры с юго-востока людные поэтому их исключим представитель моего вида на протяжении двадцати метров двигался по северному туннелю не более ста двадцати пяти вдохов назад». Как-то так.
Каждый вампир подмечал незначительные особенности человеческого поведения и малейшие архитектурные детали помещений, пока хозяева гоняли его из лаборатории в камеру, а оттуда – в конференц-зал. Каждый мог вычислить присутствие и расположение своих сородичей и без всяких предварительных договоренностей получить оптимальные характеристики для восстания. Количество индивидуумов, участвующих в побеге, – Х, количество локаций – Y, продолжительность необходимых действий – Z. Вампиры работали согласованно, так как прекрасно знали, что напарники, которых они никогда не видели, будут придерживаться такого же сценария.
– Как ты узнала? – прошептал Дэн.
– Это единственный способ я вертела все так и эдак но это единственная работающая модель. Вы тараканы не имели ни малейшего шанса.
«Боже», – подумал Брюкс.
– Неплохой взлом согласись? – Страх и восхищение слились в ее голосе. – Только представь что эти ушлепки смогут сделать если окажутся в одной комнате!
Он покачал головой, изумленный, пытаясь осознать услышанное.
– Вот поэтому мы сделали так, чтобы у них не было такой возможности.
– Сделали? А я думала территориальность у них в генах.
– Ни одно животное в принципе не может быть настолько территориальным. Кто-то усилил их рефлексы, чтобы эти твари не объединились против нас, – Брюкс пожал плечами. – Безусловная реакция вроде «крестового глюка», только созданная намеренно.
– Откуда ты это знаешь я нигде не видела ничего подобного.
– Как ты сама сказала, Ракши, это единственная подходящая модель. Как, по-твоему, вампиры могли расплодиться, если при встрече могли только кишки друг другу выпустить? Можно сказать, искусственный сбой под названием «разделяй и властвуй». – Он горько улыбнулся. – О да, мы были хороши.
– Они лучше. Слушай мне плевать насколько беззащитна по мнению Мясника эта штука но я с нее глаз не спущу. И поставлю файерволл в каждое приложение на борту каждую подпрограмму которую найду пока не проверю все на логические бомбы.
«Недурной план на выходные». Вслух Дэн спросил:
– Еще что-нибудь?
– Не знаю я работаю над этим но как я могу быть уверена что она уже не предусмотрела все о чем я только буду думать? Можно делать все что угодно и все равно остается шанс что мы сыграем ей на руку.
– Ну для начала, – предложил Брюкс, – почему бы не заварить воздушные шлюзы? Металл хакнуть нельзя.
Сенгупта отвела взгляд от горизонта и повернула голову. На секунду Брюксу показалось, что сейчас она посмотрит прямо на него.
– А когда доберемся до места, то прорежем дыру, – продолжил он. – Или взорвем. Я полагаю, «Венец» мы не на прокат брали. И даже если брали, залог нам уже не поможет.
Сказал и стал по привычке ждать уничижительных подколок.
– А это шикарная идея, – наконец ответила Сенгупта. – Грубая сила мышление исходников я должна была сама об этом подумать. На хрен протоколы безопасности. Я заварю трюм и оси ты форпик.

Заварить сам стыковочный узел было невозможно: люк не реагировал на внешние воздействия, а его рефлексы больше походили на реакцию живых систем. Плотно сжавшись, он мог выдержать жар от лазерного луча в упор и все равно расшириться по команде, как зрачок, привыкающий к темноте. Брюксу пришлось повозиться с панелями переборок на форпике, он выдирал их из рам и приваривал к внутренней стене шлюза.
Рядом появился Мур и, не сказав ни слова, начал помогать.
– Спасибо, – буркнул Брюкс.
Джим кивнул:
– Хорошая идея. Хотя на фабе можно было сделать заслонки получше…
– Мы стараемся обойтись без технологий. На случай, если Валери хакнула фабрикаторы.
– А, – полковник кивнул. – Идея Ракши, полагаю.
– Угу.
Мур держал панель, пока Брюкс устанавливал фокус.
– У нее серьезные проблемы с доверием. Я ей совсем не нравлюсь.
– Трудно ее в этом винить – принимая во внимание то, как вы ею… манипулировали. – Брюкс выстроил все по струнке и включил луч. Металл вспыхнул с электрическим треском, словно маленькое солнце; линзовое поле приглушило опаляющий свет до пламени свечи. Резкий аромат металлических испарений ударил Брюксу в нос.
– Я думаю, она об этом не знает, – беззлобно сказал Мур. – В любом случае, это был не я.
– Значит, кто-то вроде тебя.
Прицел. Выстрел. Треск.
– Необязательно.
Брюкс поднял глаза от горелки. Джим невозмутимо взглянул на него в ответ.
– Джим, ты же сам рассказал мне, как все работает. «Их сгоняют в стадо. Ставят на службу целям, которые они никогда не поддержали бы, когда бы знали, в чем дело», – помнишь? Ведь кто-то придумал эту схему.
– Может быть. А может, и нет, – полковник пристально смотрел в какую-то точку за левым плечом Брюкса.
«Ты же сейчас не здесь. Твой разум наполовину где-то там, разговаривает с призраками…»
– Существует целая сеть, – сказал Мур. – Перпендикулярная всем облакам и взаимодействующая с ними, не знаю… как темная материя взаимодействует с барионной. Слабые эффекты, едва различимые. Ее трудно отследить, но она вездесуща. Идеально приспособлена для корректировок, с помощью которых мы «собираем войска», так у нас любят говорить. И знаешь, что самое примечательное, Дэниэл?
– Скажи.
– Насколько нам известно, эту штуку никто не строил. Мы ее просто открыли и использовали для своих целей. Теоретики говорят, это независимое свойство объединившихся социальных систем. Вроде супраразумных сетей твоей жены.
– Ну да, – ответил Брюкс, помолчав.
– Ты, похоже, мне не веришь.
Дэн покачал головой:
– Скрытый Супернет с тонкими настройками для манипуляций пешками, а также со специальным набором возможностей, заточенных под военное применение. И ты мне хочешь сказать, что он просто так взял и появился?
Мур слабо улыбнулся:
– Разумеется. Ни одна сложная, тонко отстроенная система не могла просто эволюционировать. Ее кто-то должен был создать.
«Черт».
– Признаюсь, я знаком с этим доводом, – сказал Мур. – Но никогда не думал, что услышу его от биолога.
Даже наполовину отсутствуя, полковник спуску не давал.

Инструмент был создан еще до того, как понадобился своему хозяину.
Альфред Рассел Уоллес

Он проснулся от звука прерывистого дыхания. По ткани палатки двигалась тень.
– Ракши?
Полог разделился прямо посредине. Она заползла внутрь, как безутешный ребенок, возвращающийся в утробу. Даже здесь, щекой к щеке, она не стала смотреть ему в лицо; выгнулась, легла спиной к Дэну, свернулась калачиком и сжала кулаки.
– Э… – начал Брюкс.
– Я говорила он мне не нравится и теперь глянь, – тихо сказала Сенгупта. – Мы не можем верить ему таракан он-то мне никогда не нравился но ты ему доверял ты по крайней мере понимал на каких основаниях он действовал. А теперь… он будто постоянно отсутствует. Я не знаю что он теперь.
– Он потерял сына. И винит себя. Люди справляются с таким по-разному.
– Не в этом дело он потерял своего парня много лет назад.
– Но потом вернул. Пусть лишь на мгновение. Ты представляешь, каково это… справиться с потерей того, кого любишь, а потом выяснить, что он не умер, хоть и далеко, но говорит. Неважно, с тобой или нет, главное, это он. У тебя появляется что-то новое, ты не просто проигрываешь симуляцию, не барахтаешься в одном и том же видео снова и снова. Она жива, она действительно там, и…
Он осекся и подумал, заметила ли Ракши.
«Я мог ее вернуть, – сказал Дэн про себя. – Хоть не во плоти и не в реальном мире, но, по крайней мере, в реальном времени. Это всяко лучше загробного монолога, за который цепляется Джим. И всего-то надо было постучаться в дверь Небес…»
Чего, разумеется, он поклялся никогда не делать.
– Он говорит, Сири жив, – прошептала Сенгупта. – Говорит он возвращается домой.
– Может, и так. Тот отрывок из передачи, почти вначале, помнишь? Про гроб.
Она пробежала пальцами по внутренней поверхности палатки. Там тут же появились слова: «Точка зрения определяет восприятие. Особенно отчетливо я это понимаю теперь – слепой, лежа в гробу, пролетая сквозь рубежи Солнечной системы». 
Брюкс кивнул:
– Да, оно самое. Если верить сообщению, Сири уже не на «Тезее».
– В челноке. Шаттле.
– Похоже, он пролетел границу системы. Ему понадобится вечность, чтобы добраться до Земли, но на борту спаскапсулы должна быть гибернационная камера. – Он положил руку Сенгупте на плечо. – Может, Джим прав, и его сын действительно возвращается домой.
Дэн лежал, вдыхая запах масла, плесени, пластика и пота, и наблюдал за тем, как его дыхание ворошит волосы на голове Сенгупты.
– Что-то возвращается, – сказала она, наконец. – Может, и не Сири.
– С чего ты взяла?
– Оно говорит как-то неправильно в речевых паттернах какие-то тики оно постоянно повторяет «представь себе что ты то» «представь себе что ты это» и иногда речь настолько рекурсивная что кажется оно пытается запустить какую-то модель…
«Представь себе, что ты – Сири Китон», – вспомнил Брюкс. И из более позднего отрывка: «Представь себе, что ты – машина».
– Это же литературная искусственность. Он пытается быть поэтичным. Вроде как хочет поместить себе в голову персонажа, что-то в таком духе.
– Тогда зачем залезать в свою собственную голову зачем представлять каково это быть собой? – Она покачала головой, резкая, отрывистая конвульсия отрицания. – Сплайн-функции фильтры и алгоритмы шумокоррекции очень много отнимают. Без них слов не вычленить но чтобы услышать голос приходится их убирать. Поэтому я вроде как сделала ретроспективный анализ искала отрывок с реальным голосом и не знаю может я чересчур ослабила сигнал там было до хрена шума но я все-таки нашла один крохотный отрезок на сорок седьмой минуте. Слов там не разобрать но вроде можно различить голос и я не уверена тут ни в чем нельзя быть уверенным но у него большая проблема с обертонами.
– В каком смысле?
– Сири Китон мужчина а мне кажется на этой записи говорит не мужчина.
– Женщина, что ли?
– Может и женщина. Это если нам повезет.
– Ракши, ты о чем вообще? Ты имеешь в виду, что на записи может быть не человек?
– Я не знаю но я просто чувствую насколько этот голос неправильный. Что если все эти повторения… не литературная искусственность а своего рода симуляция? Что если там какое-то существо действительно пытается представить себя Сири Китоном?
– Голос Бога, – пробормотал Брюкс.
– Я не знаю я реально ничего не знаю. Но оно запустило крючки в профессионального убийцу с зомби-выключателем в башке. И я не знаю почему но когда вижу взлом узнаю его сразу.
– А откуда у этого существа столько информации? Откуда ему вообще известно о Муре?
– Оно наверное знало Сири а Сири знал полковника. Может этого достаточно.
– Я тоже ничего не понимаю, – признался Брюкс через секунду. – Взломать человеческий разум с шестимесячным временным лагом – это, конечно…
– Хватит меня касаться.
– Что?
Она сбросила его ладонь со своего плеча:
– Я знаю вы старички любите лапать мясной секс любите и все такое но остальным вроде меня не нужны люди чтобы расслабиться. Так что если не возражаешь я тут останусь но это ничего не значит ладно?
– Э-э-э, но это моя…
– Что? – спросила Ракши, по-прежнему глядя в другую сторону.
– Ничего, – он отодвинулся и прижался спиной к стене палатки. Так между ним и Сенгуптой оставалось сантиметров тридцать. Можно было даже вздремнуть, если никто не начнет ворочаться во сне.
Правда, усталости Дэн не чувствовал.
Сенгупта тоже не спала. Она царапала командную стену палатки, и та освещалась крохотными световыми шоу. Всплывал небольшой аниматик «Венца», отцентрованный по форпику, где МУР Д. то ли цеплялся за призрака, то ли марионеткой танцевал на нитях инопланетного разума; открывался вид на металлический ландшафт, где дрон искал сюрпризы, возможно оставленные вампиршей; еле заметно мерцало смазанное пятно инфракрасного цвета там, где спящий монстр прятался в тенях.
Брюкс подумал, что такого понятия, как безопасное место, никогда не существовало. Человек мог легко найти иллюзию покоя в цифрах. Компания друга, тепло домашнего питомца ничем друг от друга не отличались; это всего лишь ствол мозга вспоминал уют от тепла чужого тела, что когда-то лежало рядом и прижималось, обороняясь против страхов в ночной тьме.
Сенгупта слегка повернула голову: скула, кончик носа в тусклой мгле.
– Таракан?
– Я очень хочу, чтобы ты перестала меня так называть.
– Раньше ты говорил о том как теряют людей. Ты говорил что разные люди с этим справляются по-разному да?
– Говорил.
– А ты как справляешься?
– Я… – Он не знал, как ответить. – Может, человек, которого ты потерял, когда-нибудь вернется. Может, однажды кто-то другой займет его место.
Сенгупта тихо хмыкнула, и в этом звуке слышалось эхо старых насмешек:
– То есть ты просто сидишь и ждешь?
– Нет, я… продолжаю жить. Что-то делаю. – Брюкс покачал головой: почувствовал, как подступает раздражение. – А ты, наверное, на скорую руку слепила бы себе кастомизированного друга прямо в КонСенсусе…
– Закрой свой рот и не говори что мне делать.
Дэн прикусил губу:
– Прости.
«Старый дурак. Ведь знаешь, куда лезть не надо, и все равно лезешь».
Полковник Мясник постепенно сходил с ума, Валери, выжидая, по-прежнему вела какие-то смертельные игры, по эфиру странствовали призраки, а судьба была готова ударить в любой момент, но Ракши больше за Дэном не охотилась. Хоть одна радость. Он немного покрутил в голове эту мысль и даже удивился тому, насколько высоко забралась Сенгупта в его личной иерархии страхов. В конце концов, она была лишь человеком. Безоружной плотью и кровью. Не доисторическим кошмаром, не инопланетным оборотнем, не богом и не дьяволом. Просто девчонкой – даже другом, насколько она вообще могла мыслить в таких терминах. Невинным человеком, ничего не знавшем о его секрете. Кто такая Ракши Сенгупта по сравнению с чудовищами, раковыми опухолями и целым миром, застывшим на краю? Разве заметна ее злоба на фоне ужасов, окружавших Брюкса со всех сторон?
Риторические вопросы, конечно. Вселенная полна кошмаров.
Просто Ракши он сотворил сам.

Меж тем из Дэна охотник вышел плохой.
Порция, разумеется, была не настолько заметной мишенью, как он сам. Брюкс не мог существовать за счет термальной энергии атомов в переборке, вибрирующих при комнатной температуре; не мог распластаться, как бумага, и обернуться вокруг водопроводной трубы, замаскировав самый жалкий тепловой след. Брюкс думал про альбедо и спектрограммы, задался вопросом, не сможет ли зонд, построенный на очень коротких волнах, уловить дифракционные решетки, с помощью которых Порция разговаривала – возможно, она использовала их и для камуфляжа, – даже собрал импровизированные детекторы, но те ничего не показали. Это, правда, ни черта не значило. Возможно, Порция пряталась в бесконечном фрактальном лабиринте «Венца» из дыр и закутков, слишком маленьких для ботов и людей.
Дэн почти не сомневался, что если плесень решит атаковать, то обязательно чем-нибудь себя выдаст: тепловой сигнатурой, служившей аналогом мускулов, накапливающих заряд; перераспределением массы, достаточной для конструирования придатка по заданному набору координат. А вот функционировать она могла и в постбиологическом исходном состоянии: грубая масса реального субстрата передавала еле уловимую энергию в сверхпроводниковый интеллект мимикрирующего вещества. Если вычисления Двухпалатников были верны, в таком режиме она могла думать, планировать и прятаться вечно.
Чем меньше Дэн находил, тем сильнее боялся. Что-то совсем рядом наблюдало за ним, он нутром чуял чужой взгляд.
– Корабль слишком шумный, – признался Брюкс Сенгупте. – Термически, аллометрически. Порция может быть где угодно, повсюду. Как нам узнать наверняка?
– Не может.
– Почему ты так уверена? Это же ты предупредила меня тогда…
– Я думала что она пролезла на корабль это да. Но повсюду плесень проникнуть не могла все не покрыла. Нас она не поглотила.
– Откуда ты знаешь?
– Порция хотела чтобы мы остались на «Икаре». Она не стала бы нас останавливать если бы уже забралась внутрь. Значит она не может быть повсюду.
Брюкс задумался:
– Она все равно может быть где угодно.
– Ага. Но всех ей не захватить. Тут в любом случае лишь ее малая часть. Потерянная и одинокая.
В ее голосе послышалось что-то похожее на сочувствие.
– А почему нет-то? – спросила она, хотя Дэн ничего не говорил. – Мы-то знаем каково это.

Он пролетел по центру хребта, проложил курс по огромной вращающейся чаше южного полушария, вверх, сквозь кроличью нору по правому борту с зеркальным шаром, мерцающим слева: Дэниэл Брюкс, непревзойденный паразит, наконец-то чувствовавший себя в невесомых кишках «Тернового венца» как дома.
– Я трижды проверил цифры и не думаю, что Порция…
Он замер. Его собственное лицо смотрело сверху, занимая половину небосвода.
«Твою мать».
Сенгупта парила где-то сбоку мутным пятном из движения и цвета, которое Брюкс, скорее, чувствовал, чем видел. Надо было лишь повернуть голову…
«Она знает, знает, знает…»
– Я нашла этого урода, – сказала Ракши. В ее голосе слышались триумф и кровожадное обещание расплаты. Дэн не отваживался смотреть ей в лицо. Просто уставился на обвиняющий портрет над головой, на всю свою личную и профессиональную жизнь, скользившую по небосводу, огромную, как целый зодиак: стенограммы, публикации, домашние адреса, взошедшая на Небеса Рона и, господи боже, даже абонемент в бассейн с третьего класса.
– Это он. Этот ублюдок убил мою… убил семь тысяч четыреста восемьдесят два человека. Дэниэл. Брюкс.
В каком-то жутком ошеломлении он вдруг понял, что она сейчас говорит не как Ракши Сенгупта, а как кто-то другой. Совсем другой.
– Я сказала что найду его. И нашла. Он. Здесь.
«Она говорит словно Шива Разрушитель».
Брюкс парил в воздухе, будто отъявленный уголовник, ожидая последнего удара.
– И теперь когда я знаю кто он, – продолжила Шива, – я переживу эту тварь на корпусе и тварь поселившуюся в башке полковника. Я доберусь до Земли и там выслежу эту мразь и заставлю его пожалеть что он появился на свет.
«Минуту…»
Дэн с трудом прогнал охвативший его паралич. Повернул голову. Пилот, друг, Немезида предстала перед глазами ясно и четко. По ее лицу, поднятому к небесам, ползли сверкающие отражения его собственного проклятия.
Ракши удостоила Дэна мимолетным взглядом: сейчас ее улыбка могла составить конкуренцию оскалу Валери.
– Не хочешь со мной поучаствовать?
«Она что, играет? Это уже совсем…»
– Э, Ракши… – Он закашлялся и прочистил горло, в котором мгновенно стало суше, чем в Прайнвилле. Попытался снова: – Я не знаю…
Она оборвала его, подняв руку:
– Понимаю понимаю. Приоритеты. Цыплят по осени считают и все такое. У нас есть дела поважнее. Но у меня парочку друзей пристрелили штурмовики только за то что они взломали дневник сенатора а у этой сволочи за душой четырехзначное число трупов и те же самые штурмовики его защищают понимаешь о чем я? Так что да вампиры инопланетная плесень вся планета трещит по швам и с этим я ничего не могу поделать. – Уставившись в пол, она ткнула пальцем в небо. – А вот с этим могу.
«Ты не знаешь, кто я. Я стою прямо перед тобой, ты профильтровала всю мою жизнь, но не можешь сложить два и два. Как? Ну как?»
– Надо внести хоть какое-то равновесие в социальное уравнение.
«Может, все дело в зрительном контакте, – на грани истерики Брюкс чуть не захихикал. – Может, она ни разу не посмотрела на меня в реальности…»
– Нигде вообще нигде нет социальной справедливости если только сам не возьмешь все в свои руки.
«Ничего себе, – Брюкс даже сумел удивиться. – Джим и его перпендикулярные сети. Они тебя раскусили.
Почему ты не можешь раскусить меня?»

– Что они с ней сделали? Почему она меня не узнает?
– Сделали?.. – Мур покачал головой, даже улыбнулся криво. Правда, глаза остались такими же равнодушными. – Они ничего не делали, сынок. Никто ничего не делает, мы об этом уже…
Свет в форпике всегда был приглушен – так Мур лучше видел картинки в своей голове. Он походил на еле заметную получеловеческую форму, прятавшуюся в полутьме: одна рука рисовали круги в воздухе, другие конечности обвили стропила. Словно «Венец» встраивал его в собственный скелет, и полковник превратился в дегенеративного паразитического удильщика, сливающегося в брачных судорогах со своей чудовищной самкой. Вокруг Джима саваном висел запах застарелого пота и феромонов.
– Она узнала о Бриджпорте, – прошипел Брюкс. – Узнала про меня, всю мою жизнь вывесила на экране, но только меня самого не признала.
– А, это, – сказал Мур и замолчал.
– Тут обыкновенной корректировкой ради сохранения государственных тайн не обошлось. Что они сделали? Что ты сделал?
Старик нахмурился: кажется, он забыл, о чем шла речь секунду назад:
– Я… ничего не делал. В первый раз об этом слышу. Наверное, у нее стоит фильтр.
– Фильтр?
– Когнитивный фильтр, – полковник кивнул, нетронутая долговременная память загрузилась поверх испорченных эпизодических воспоминаний. – Он выборочно вмешивается в механизм распознавания лиц, который находится в веретенообразной извилине. Сенгупта прекрасно видит тебя во плоти, но не может распознать в определенных… контекстах. У нее автоматически запускается агнозия. Даже звук твоего имени, скорее всего, в мозгу Ракши как-то искажается.
– Я знаю, что такое когнитивный фильтр. Я просто хочу понять, зачем кому-то понадобились такие крайние меры. Никто не знал заранее, что я попаду на этот проклятый корабль. Я просто поехал в отпуск, решил провести исследование, а тут кучка психов решила вышибить друг другу мозги в пустыне. Правильно? Я же совершенно случайно оказался в неправильном месте в неправильное время.
– А я все думал, когда ты догадаешься, – равнодушно обронил Мур. – Наверное, кто-то усилил твой когнитал.
Брюкс ударил его по лицу.
Точнее, попытался. Почему-то рука пошла в сторону, Мур оказался чуть левее того места, где стоял, и его кулак стальным поршнем вонзился в грудь Дэна. Брюкс улетел назад: что-то со слишком большим количеством углов и очень тонкой амортизирующей подкладкой вонзилось ему в затылок. Он согнулся, задыхаясь; перед глазами роились черные точки.
– Безоружный биолог без боевого опыта атакует профессионального солдата с тридцатилетней выслугой и двойным количеством митохондрий, – заметил Джим, пока Брюкс пытался вдохнуть. – Не самая блестящая идея.
Дэн бросил взгляд через отсек, по-прежнему держась за грудь. Мур посмотрел на него в ответ, он казался чуть более сосредоточенным, чем прежде.
– Как долго, Джим? Они подкинули подсознательную подсказку мне в почту, чтобы я выбрал Прайнвилль? Это они заставили меня испортить симуляции, из-за них я убил кучу народа, чтобы появился повод спрятаться от всех в пустыне? Зачем я им вообще понадобился и по какой причине уйма сверхразумных раковых опухолей решила взять таракана в свою секретную миссию?
– Ты жив, – заметил Мур. – А они – нет.
– Этого недостаточно.
– Тогда мы живы. Чем ближе ты к исходнику, тем выше твой шанс уцелеть в этой миссии.
– Лианне об этом расскажи.
– Она бы все поняла сразу. Я уже говорил тебе, Дэниэл: таракан – это не оскорбление. Тараканы остаются в живых после взрыва ядерной бомбы; мы – существа с ободранной операционкой, мы настолько просты, что работаем в любых условиях. Мы как «калашниковы» думающего мяса.
– А может, Двухпалатники тут ни при чем, – сказал Брюкс. – Может, мной вы решили расплатиться с Сенгуптой. Вы же так действуете, да? Торгуете идеологией, пользуетесь страстью. Ракши выполнит работу, вы снимите с нее шоры и отпустите, пусть вершит свою месть.
– Это не так, – тихо ответил Мур.
– Откуда ты знаешь? Может, ты просто не в курсе, и твои перпендикулярные сети управляют тобой, как ты управляешь Сенгуптой. Думаешь, все на свете – куклы, кроме полковника Джима Мура?
– Ты действительно считаешь, что такой сценарий вероятен?
– Сценарий? Да я даже цели не знаю! Плевать, кто дергает за ниточки, я хочу понять, чего мы в принципе добились, кроме того, что чуть не погибли в ста пятидесяти миллионах километров от дома?
Мур пожал плечами:
– Бог знает.
– Очень умно.
– Чего ты хочешь от меня, Дэниэл? Я понимаю не больше тебя, какие бы макиавеллиевские мотивы ты мне не приписывал. Двухпалатники видели Бога везде, начиная от сверхскопления Девы и заканчивая смывом в туалете. Кто знает, зачем мы им понадобились на корабле? А что касается фильтра Ракши… Откуда ты знаешь, что его поставили не твои люди?
– Какие еще мои люди?
– Пиарщики. Люди с факультета. Те, кого академические институты держат, чтобы другие не лезли в ваше грязное белье. После Бриджпорта они немало убрали под ковер. Откуда ты знаешь, что коррекция Ракши не была еще одной страховкой? Упреждающей мерой, так сказать?
– Я… – Об этом он не подумал. Такая мысль даже не пришла ему в голову.
– И все равно такой вариант не объясняет, почему мы оба оказались в одной экспедиции.
– Почему, – полковник тихо фыркнул. – Нам везет, когда мы знаем, что сделали. Если же ответ на «почему» оказывается настолько простым, что мы способны его понять, значит, он, скорее всего, неверен.
– Типа недостаточно объема памяти, – с горечью произнес Брюкс.
Мур склонил набок голову.
– Значит, на все Божья воля. Куча имплантатов и технологий, четыреста лет так называемого просвещения, и ты все равно говоришь о Божьей воле, – сказал Дэн.
– Насколько мы знаем, твое присутствие в экспедиции – последнее, чего хочет Бог. Наверное, в этом весь смысл.
Голос Сенгупты в голове: «Может, преклониться. А может, дезинфицировать».
Лениво, почти равнодушно Джим выпутался из стропил и стал по-паучьи двигаться вдоль форпика. Даже в искусственных сумерках Брюкс видел, как он меняется: как постепенно смотрит все дальше – сначала Дэну в глаза, потом сквозь него, переборку, корпус; мимо планет, эклиптики, карликов, комет и транснептуновых тел, до невидимого черного гиганта, таящегося среди звезд.
«Он снова ушел», – подумал Брюкс, но оказался не совсем прав: Мур неожиданно перестал смотреть вдаль, взял его за руку и указал на родинку, которую Дэн раньше не замечал.
– Еще одна опухоль, – сказал Брюкс, и Мур отстраненно кивнул:
– Только плохая.

Солнце уменьшилось, и они сбросили парасоль. Впереди, буквально в паре градусов по правому борту, выросла Земля – из бесконечно малой точки превратилась в серый кружок и с каждым условным корабельным днем постепенно, не торопясь приближалась к направлению прямо по курсу. Солнечный ветер уже не ревел на каждой частоте: он плевался, шипел и уступал место другим голосам, бесконечно слабым, но более милым человеческому уху. Джим Мур продолжал питаться архивами, в которых таился его сын; Сенгупта выжимала сигнал из шума и настаивала, что там есть какие-то другие паттерны, но расшифровать их не могла.
У призрака, звавшего себя Сири Китоном, в эфире появилась компания. На вкус Брюкса, чересчур большая и шумная.
Мир, из которого улетел «Венец», хранил молчание, его запугали до немоты воспоминания о стройных рядах призраков, горящих в небе. Но теперь голоса вернулись: пулеметные очереди щелчков от зашифрованных данных; зернистые подобия лиц и пейзажей, мерцающие на полосе в шесть сотен мегагерц; шипение несущих волн на очнувшихся частотах, номинально активных, но прикусивших язычок и словно ждущих выстрела из стартового пистолета. Мириады языков – мириады сообщений. Прогнозы погоды и новостные ленты, гниющие от помех; личные звонки, связывающие семьи, разбросанные по континентам. Содержание сигналов тревожило гораздо меньше, чем сам факт их существования здесь, в неэкранированных пустошах. Информация должна была томиться в ловушках лазерных лучей и оптоволокна, тайком перемигиваясь в стороне от посторонних глаз. Эти же трансляции были реликвиями другой эпохи. Герметичная техника телекоммуникаций XXI века текла по швам: люди стали переходить на более пестрые технологии.
Так бы поступил мозг, лишившись пищи и кислорода. Предсказуемая декогерентность любой сложной системы, нуждающейся в энергии.
Но это был дом, и они почти долетели. Осталось провести подготовительные работы: Мур и Сенгупта позаботились о деталях, регулярно возвращаясь из отдаленных странствий по неведомым виртуальным местам. Воин делил время между своей палаткой и форпиком; вдова продолжала в забытьи спать с врагом. Вампирша ископаемым лежала на корпусе; сирены и растяжки, которые она могла расставить вокруг себя, никто так и не потревожил. Брюкс отмерял время, оставшееся до цели, по размеру земного диска, а еще чувствовал, как постепенно внутри все разжимается. В голове даже на миг мелькнула мысль поиграть в какую-нибудь игру. Он спал и видел осознанные сновидения, но Рона к нему не приходила, а у него не хватало духа ее искать.
Кишки «Венца» по-прежнему не отращивали щупалец.
«Гленморанджи» Брюкс допил в одиночку, отдавая тост лабораторному столу, когда корабль пересекал лунную орбиту. Если кто и заметил их возвращение, он оказался слишком занят и комитета по встрече не выслал.

Лучше путешествовать с надеждой, чем прибыть на место.
Роберт Льюис Стивенсон

Корабль быстро шел по низкой орбите над миром, объятым пламенем.
После падения «Икара» тысячи холодных политических конфликтов раскалились добела. И в два раза больше эпидемиологических и экологических. Мириады голосов кричали на давно забытых радиочастотах от килогерца до гигагерца, топя узконаправленные сообщения; законы о планетарном кляпе то ли отменили, то ли предали забвению. «О’Нилы» находились в карантине. Космический лифт рухнул; в его зоне поражения, распростершейся на треть экватора, все еще падали с орбиты горящие обломки, нанося огромный урон всем оказавшимся внизу. Реактивные струи геоинженерного проекта, наконец, прогнулись под тяжестью ненасытной атмосферы. У Атласа больше не осталось сил удерживать небо на плечах: атмосферные сульфаты резко пошли на дно, и на всех шести континентах начали бушевать бесконечные пожары. Преторию, Брюгге и еще сотню городов захватили зомби, разум миллионов людей низвело до набора основных инстинктов бей-беги-трахайся, власти даже не пытались навести контроль внутри горячих точек. Не было конца версиям и панике. «Икар» пал. «Светлячки» вернулись. Началось вторжение. Реалисты нанесли удар. Двухпалатники уничтожили мир.
Мур слушал это цунами вместе с Брюксом и Сенгуптой – все трое лежали, пристегнутые к зеркальному шару на время приближения, – его лицо было бесстрастным, как у трупа. «Твоих рук дело, – промолчал Дэн. – Мир едва сводил концы с концами, а ты увел у него самую ценную статью дохода. Жадные до энергии опреснители с трудом обеспечивали водой миллионы людей; власти только постоянными угрозами сдерживали зреющие восстания; экологические катастрофы предотвращались лишь непомерным применением грубых технологий. „Икар“ нес пятую часть нашей цивилизации на своем горбу: чего ты ждал, когда швырнул его на Солнце?»
Даже Сенгупта ничего не говорила. Слова не имели смысла.
Вражеская территория. Ничего не поделать.
Вероятно, полковник прав. Мир бурлил на медленном огне около века, и стадия активного кипения была лишь вопросом времени. Может, Мур ничего кардинального не сделал – лишь ускорил расписание на пару месяцев.
– Есть, – сказала Сенгупта. – Прямая линия над Алеутскими островами и куча мусора за которой можно спрятаться.
На горизонте засверкал тактический профиль: цилиндр диаметром в десять метров и, наверное, тридцать – в длину; по правому борту развернута широкая корона солнечных панелей, сопла – судя по виду, излучатели микроволн – торчат по левому. Он напоминал старомодный энергоспутник, идущий по очень странной орбите. В чем, разумеется, и заключалась идея.
– Стыковаться с этой штукой будет сложновато.
На симулякре «Венца» на стыковочные позиции лениво опустились оставшиеся оси – пока раскинутые, как крылья, но уже обвисавшие.
– Мы не будем стыковаться, – напомнил ей Мур.
– Сколько еще? – спросил Брюкс.
– Тридцать минут плюс-минус. Пора завершать операцию.
Проект форпика не предусматривал, что его будут использоваться под рабочее пространство для маневров, пришлось все там переоборудовать, и теперь оставшаяся в живых команда «Венца» висела на противоперегрузочных упряжах в альковах для скафандров, прямо напротив стыковочного шлюза. Брюкс и Мур заварили его, когда корабль пролетал мимо Венеры, а Сенгупта поставила по швам термитные заряды шесть часов назад. Подходящих переборок почти не осталось, но Ракши, все еще не желая пускать КонСенсус к себе в голову, ободрала стойку с инструментами и шлепнула смарткраской прямо на геккопластины. Микроволокна слегка размывали изображение на высоких разрешениях, но для всех нужных окошек, сиявших оттенками золотого и изумрудного, места хватало: для радарных профилей, оверлеев траектории, показателей двигателя, ускорителей и тормозов. Последний туз из рукава Мура, который был слишком похож на списанный в утиль мусор, медленно разбухал на фоне обманчивого зелено-голубого полумесяца Земли, все глубже катящейся в пропасть отчаяния.
В специально отведенном окне справа от сцены виднелась Валери, по-прежнему привязанная к мачте. Она не двигалась несколько недель, но в этом застывшем теле чувствовалась смертельная угроза, словно там лежало нечто, похожее на взведенную пружину, и отсчитывало время.
Свое недолгое время. Счет шел уже на минуты.
Легкий толчок: медленное, постепенно растущее давление прижало Брюкса к стене алькова. На стойке с инструментами аватар «Венца» громоздко развернулся на сто восемьдесят градусов вокруг центра собственной массы и пошел на попятное возвращение.
– Держитесь, – предупредила Сенгупта и вдарила по тормозам.
Изувеченный, с ампутированными конечностями, выжженный корабль застонал и выдал корректирующий импульс. Сброс скорости вдавил Брюкса в пол. Он покачнулся; упряжь держала его наверху, пока «Венец» исполнял финальный выход вниз. Мур прикоснулся к какому-то невидимому контроллеру, и снаружи, в вакууме, его спутник-хамелеон разъехался по швам, как на схеме взрыва: солнечные батареи и радиаторные лопасти разлетелись по сторонам в облачках пара, тут же превратившихся в снег. Оболочка развалилась, как четвертованная; части тел безмолвно расплылись во все стороны. Огромный наконечник стрелы, направленный в Землю, вылез наружу там, где отпала фальшивая кожа, и засиял в лучах Солнца; короткие крылышки переливались, будто стрекозиные.
Летящие обломки забарабанили по корпусу «Венца», словно град из булыжников. Мур подождал, когда этот поток иссякнет, и нажал переключатель.
На люке вспыхнули трещины солнечного света; намертво заваренный барьер, пылая, раскрылся и упал. Шлюз моментально расширился; быстрый ураган потянул листы обшивки вместе с Брюксом в космос. Паутина удержала его на месте, пока полковник не отстегнул все пряжки. Экипаж рухнул в пустоту, где из звуков осталось лишь быстрое тяжелое дыхание на грани с паникой, затопившее шлем Дэна. Внизу раскинулась темная Земля; слишком выгнутая для обычного пейзажа; слишком огромная и близкая, чтобы казаться сферой. Метеосистемы оставляли отпечатки грязных пальцев на ее лице. Береговые линии и континенты сияли галактиками там, где ярко пылала цивилизация, и тускло, прерывисто сверкали оранжевым там, где она уже выгорала.
Лететь вниз было очень долго.
Солнечные лучи превратили обломки впереди в ослепительную головоломку, но буквально на миг звезду скрыла огромная черная рука. Брюкс забил руками и повернулся посмотреть, как уходит «Терновый венец», все еще массивный, озаренный встающим Солнцем и ярким расходящимся во все стороны полумесяцем Земли. Последний замерзший выдох корабля искрился рядом с носом тусклым облаком из драгоценностей.
Укрытие Валери Дэн не разглядел.
Что-то дернуло за поводок. Брюкс развернулся на месте – к челноку, увеличивавшемуся на глазах посреди облака из обломков.
– Сосредоточься, – прошипел Мур по связи.
– Извини…
Они летели вперед: Джим во главе, остальные тащились следом. Шлюз челнока зиял позади изогнутого окна в кабине, как барабанная перепонка лягушки, надрезанная и оттянутая к затылку. От какой-то магической напыленной термоизоляции корпус переливался нефтяными радугами.
Слабая статика ледяных кристаллов шептала, задевая шлем Брюкса. Потом Мур достиг цели: его ботинки пришлись ровно на промежуток между краем шлюза и удобным поручнем, приваренным, словно штанга для полотенец, к шкуре шаттла. Полковник слегка подогнул ноги, компенсируя столкновение; не глядя, ухватился за перекладину, словно его рука отрастила собственную пару глаз. Брюкс проплыл над ним и распластался на фюзеляже. Отскочил, развернулся на тросе, в панике ухватился за утопленный конус спящего маневрового двигателя буквально в нескольких сантиметрах – и наконец почувствовал, как его ботинки со щелчком прицепились к корпусу.
«Венец» уже прошел мимо и медленно, торжественно дрейфовал, вращаясь, по направлению к терминатору; его инерция сошла на нет, скорость упала, и вечное падение вокруг Земли превратилось в бесповоротный сжигающий полет. Расстояние и ограничения зрения излечили шрамы корабля. Теперь – разодранный, спаянный заново, обожженный и сломанный – он казался почти нетронутым. «Ты сохранил нам жизнь, – подумал Брюкс. – Мне очень жаль».
Мур выдернул Дэна из одной секунды в другую, смотав его и Сенгупту, как рыб на крючке. Дэн даже на секунду позавидовал собранности пилота: та не издала ни звука и не дышала тяжело во время падения через бескрайнюю пропасть. Только сейчас, посмотрев в ее забрало, он увидел, как шевелятся губы Ракши под крепко зажмуренными веками. Только сейчас, стукнувшись шлемом о шлем, он услышал ее заклинание:
– О черт твою мать твою мать…
«Ах ты, мелкая трусишка. Микрофон, значит, отключила…»
Мур затолкнул Сенгупту в открытый люк, словно мешок. Брюкс последовал за ней, втянув себя в кабину: два ряда, один за другим, в каждом – шесть противоперегрузочных кресел, как по полудюжине яиц в упаковке, почти расплющенных, еще чуть-чуть – и их можно было бы назвать койками; только едва угадывались изгибы под ягодицы и колени. Около подковы управления стояли обычные командные кресла. Перед ними во всю длину кабины раскинулся визор из кварцевого стекла. Нос челнока уткнулся вниз, звезд не видно; мир от края и до края наполняла тьма, светлеющая ближе к правому борту.
Вот и все. Люк в переборке наверху; еще один, поменьше, в палубе; оба задраены. Первый, наверное, вел в грузовой отсек – довольно скромных размеров, судя по размерам судна. Через дыру в полу можно было попасть, максимум, в узкий служебный туннель. «Извлечение с орбиты в особых случаях, – объяснил еще на „Венце“ Мур. – Экстренная отправка на планету для солдат, оказавшихся в бедственном положении после провальной миссии». Не челнок, а огромный парашют: раз попользоваться и выбросить.
Мур задраил люк и втиснулся в командное кресло; Сенгупта, оправившись от непродолжительной кататонии, неуклюже забралась во второе. Брюкс пристегнулся к одному из кресел в задних рядах, пока их попутка разогревалась. Снаружи вернулись звуки: поначалу на уровне шепота, едва слышные за дыханием регулятора в шлеме и бормочущей декламацией предполетных проверок в ушах. Шипение сжатого газа. Крохотные щелчки и писки, приглушенные, будто доносились из-под подушки. Треск древних переключателей в пазах.
«70 килопаскалей», – доложил индикатор на визоре. Дэн открыл лицевой щиток и убрал его: в легких стало холодно, как на леднике; в горле поселился привкус пластиковых мономеров. Хотя дышать было можно.
Мур вывернулся в ремнях, однако взглянуть на Брюкса толком не смог.
– Лучше закрой шлем. Птичка давно тут болталась, возможны протечки.
Только сейчас Дэн обратил внимание на щиток управления: индикаторы на одну функцию, ряды ручных переключателей для больших ладоней, покрытых слоями майлара и уретана. Тактические дисплеи пойманы в утопленные хрустальные клетки, а не плавают свободно, подчиняясь прихотям момента.
Он опустил визор:
– А эта штука древняя.
Полковник буркнул по связи:
– Чем она старше, тем больше шансов, что о ней забыли.
«Обменяли одну рухлядь на другую».
Краем глаза Брюкс заметил вспышку в иллюминаторе: наверное, солнечный свет отразился от куска орбитального мусора или двигатели корабля вдалеке. Но для первого случая пылало слишком долго, а для второго – слишком низко, да и цвет при любом раскладе был неправильный. Когда Дэн повернулся, прищурившись от Солнца, то мог поклясться, что заметил ядро внутри инверсионного следа: темную иззубренную мозаику, распадавшуюся в огненном фронте, выжигая свой путь на лице планеты. Палочки и кости обращались в прах.
– Хорошо пошла, – тихо произнес Мур, и Брюкс не понял, кого он имел в виду: монстра или машину.
– Зажигание, – отрапортовала Сенгупта, и они тоже начали падать.

«Венец» сгорел чисто, ничто не сбежало: фигура в скафандре не спрыгнула с корпуса в последний момент – камера Ракши наблюдала за ней до конца. Может, конечность дернулась за секунду до того, как трансляция оборвалась, и краткая вспышка пронеслась по телу. Но ее хватило лишь на то, чтобы почувствовать, как все изощренные планы пошли насмарку. Хотя это могло быть и обманом зрения. Разочарование комком вины застряло в горле Брюкса. Из-за легкости, с какой они убили Валери, та стала казаться менее страшной, а их преступление – не таким оправданным.
Спуск он едва запомнил: пламя от трения плясало на стекле, как зарница, а помехи шипели на каждом канале, пока Дэн не опомнился и не отключил связь. Остались одни обрывки, не связанные между собой картинки. В какой-то момент вернулся вес; сильно и уверенно он придавил ряды, противоперегрузочные кресла и одинокого таракана, сложенного в удобной позиции на вибрирующей палубе, которую Брюкс, наконец, принял за пол. Челнок скользил по широкой спирали над серо-стальным океаном, Солнце падало за горизонт. Что-то кренилось на воде внизу, виднелось урывками, скользя туда-сюда по стеклу: полузатопленный трамплин для водных лыжников; скрывшаяся под водой парковка; бесплотный угол авианосца, мерцающий огнями святого Эльма. С этой высоты Брюкс не мог почувствовать масштабов. Вскоре, когда Сенгупта задрала нос для подлета, вода исчезла.
Что-то основательно пнуло их сзади, бросило Дэна на упряжь, челнок с всплеском зарылся в волны. Стены белых брызг гейзерами восстали по левому борту, разделились по центральной линии; секунду спустя вид за иллюминатором раскололся, распался за стенами воды, сбегавшими по стеклу. Челнок получил удар в подбородок, дернулся назад и закричал по всей длине корпуса, как вспоротая банши, а потом снова начал карабкаться наверх, замедлился и остановился.
Стены воды сузились до ручейков, до капель. Шаттл протиснулся мимо них к блекнущим в стальном небе звездам. Далеко слева, почти за пределами видимости, что-то посверкивало полузабытым сном. Наверное, антенна. Проволочное дерево.
Мур отстегнул шлем и уронил его на палубу: тот покатился по палубе.
– Вот мы и здесь.

Кто-то вырезал посадочную полосу прямо из воздуха.
Она висела в четырех-пяти метрах над волнами, обожженным рубцеватым языком из сплава с челноком на конце. Тянулась к твердой земле, подобно абсурдному трамплину – только почва впереди ничем не напоминала землю, но вырастала из океана постепенно, как береговая линия; электрическо-голубые подруливающие устройства крутились и искрили вдоль воды, следуя за волнами, елозившими вверх-вниз по склону. В предутренних сумерках поверхность казалась серой, будто цементной, и почти безликой, если не считать выжженных шаттлом следов. Если с одной стороны конструкция спускалась к волнам постепенно, без перепадов, то с другой она не обрывалась, не уходила вниз, не погружалась в воду, а расплывалась: всего за полтора метра массивная плита накренившегося сплава размером с большую парковку переходила от плотной неоспоримой мутности к эфемерной прозрачности и пустоте, на которой виднелась только эта полоса, слепленная кричащим трением экстренного приземления.
Мур уже сбросил скафандр и стоял на открытом воздухе в десяти метрах от приземлившегося челнока. Мрачные серые волны катились прямо под его ногами. Каждые несколько секунд проволочная структура высотой в добрых шесть метров, мерцая, появлялась поблизости, ощетинившись параболическими антеннами.
Брюкс склонился над люком и глубоко вдохнул. Холодный тихоокеанский ветер пронзил комбинезон насквозь, будто Дэн стоял голый. Земля тянула с почти забытой силой, руки казались резиновыми.
Из-за спины высунулась Сенгупта:
– Слышь таракан давай быстрее что никогда хроматофоров не видел?
Видел, конечно. Хромы, по сути, были подвидом смарткраски. Правда, в таком масштабе никогда.
– Насколько большая эта штука?
– Да мелкая километр в ширину. Слушай ты хочешь выбраться отсюда до того как она полностью затонет?
Брюкс пригнулся, схватился за край шлюза и выбрался наружу. Гравитация чуть не сбила его с ног, но он умудрился не упасть; встал и, покачиваясь, одной рукой оперся о корпус (все еще обжигающе горячий, несмотря на океан вокруг). Вблизи шаттла экран невидимости почернел, но, пройдя буквально двадцать шагов, Брюкс уже стоял на субстрате прозрачнее стекла. Он посмотрел вниз, на барашки волн, и с трудом поборол панику.
Вместо этого Дэн осторожно пошел к Муру, пока Сенгупта выбиралась из челнока. Мерцающий оранжевый свет бросился ему в глаза сразу, как только он обогнул нос шаттла: далекий огонь, умирающая линия пожаров на несообразном левитирующем клочке выжженной земли. Брюкс даже различил силуэт суперструктуры: низкие прямоугольники с плоской крышей; радиокупол, расколотый, как яичная скорлупа; едва различимая решетка ограждения и столбы на фоне пожара. Кажется, там что-то двигалось, на таком расстоянии оно казалось размером с муравья.
Они приземлились не на обыкновенный гиланд. Не в лагере беженцев и не в городе-государстве, не на территории сомнительного коммерческого предприятия со вкусом к великодушной атмосфере, царившей в международных водах. Это было место для Мура и ему подобных: перевалочный пункт для тайных военных операций. Наблюдательный пост в высоких широтах, патрулирующий весь Северотихоокеанский циклонический круговорот. Сверхсекретный объект.
Хотя уже не совсем.
Брюкс, дрожа, встал рядом с Муром:
– И что тут произошло?
Полковник пожал плечами:
– Что-то удобное.
– Это как?
– Объект бросили. Нам никого не придется уговаривать.
– А он еще подключен? Что, если…
Мур покачал головой:
– Не проблема. Тому, кто сотворил такое, на Небеса плевать. – Он махнул рукой в сторону далеких костров. – Нам туда.
Брюкс повернулся, когда сзади подошла Сенгупта; за ней остывал челнок, полурасплавленная термоизоляция сочилась свечным воском с его брюха.
– Хм, – заметил он. – А я думал, тут будут посадочные шасси.
– Слишком дорого, – ответил Мур. – Машина одноразовая.
«Значит, я все понял правильно».
Они устало поплелись вверх по пологому склону, замерзая на ходу. Прогулка по воде. Невидимый мост к зримому и брошенному айсбергу. Выпотрошенные строения раскинулись перед ними, как крохотные кусочки геенны: некоторые еще пылали, другие уже дымились. Наконец все трое добрались до видимого края летающего острова: здесь в воздухе парила лишь патина черной жирной сажи. И все равно было облегчением увидеть хоть что-то под ногами; еще большим оказалась возможность остановиться и перевести дух.
Неожиданно Мур положил руку Брюксу на плечо.
– Что за… – сказала Сенгупта и резко замолкла.
Впереди, едва видимые за завесой маслянистого дыма, двигались какие-то существа.
Брюкс, Мур и Сенгупта добрались до чего-то вроде узла воздушного движения: низкой контрольной хибары, чьи стены и крыша сходились широкой полосой запачканных сажей окон, направленных в небо. Два мертвых вертолета и однокрылый самолет вертикального взлета загромождали выжженное пространство взлетной полосы и исчерканных посадочных площадок. Сопла убранных топливных линий торчали из палубы тут и там; одно горело вспышками, напоминая то ли чудовищную свечу, то ли запал для взрыва резервуара. Посредине руин двигались тела.
Они принадлежали людям, а вот их движения – нет.
Мур жестом приказал остальным зайти за стену будки и, даже не оглянувшись, поднял руку: «Оставайтесь здесь». Брюкс кивнул. Полковник скользнул за угол и исчез.
Порыв ветра бросил искры и едкий дым прямо в лицо Дэну. Он чуть не закашлялся – в глазах защипало – и прищурился, пытаясь рассмотреть, что происходит. Люди, да. Двое, может трое, на краю одной из площадок. Серые спецовки, голубая униформа, эмблемы отсюда не разглядеть.
Люди танцевали.
По крайней мере лишь таким словом Брюкс мог описать открывшуюся ему картину: движения одновременно нечеловечески точные и нечеловечески быстрые – гуманоидные имитации, занятые соматической структурой вопросов и ответов, какой Дэн никогда не видел. Среди них был ведущий, но он постоянно менялся; были шаги, но, кажется, они ни разу не повторились. Это походило на балет, на флажный семафор, на некую беседу, задействовавшую каждую часть тела, кроме языка. Все происходило в полной тишине, слышалось только пулеметное стаккато ботинок по палубе, слабое и периодически исчезавшее в завываниях ветра и треске пламени.
И почему-то знакомое.
Мур закончил танцы ударом в затылок. В одно мгновение марионетки были на сцене одни, а в следующую секунду полковник материализовался из дыма, и его рука размытым пятном неслась к цели. Танцор в серых одеждах содрогнулся, забился и рухнул, дергаясь, на палубу, точно отсоединенная кукла зашлась в эпилептическом припадке; другой упал в ту же секунду, хотя Мур его не трогал. Он лежал рядом с партнером и извивался, по-прежнему двигаясь, как заводной, но теперь лишь вздрагивая: амплитуда уменьшилась в соответствии с новыми шагами, неожиданно появившимися в программе.
– Эхопраксия черт побери это же эхопраксия, – прошипела рядом Сенгупта.
Мур уже вернулся:
– Сюда.
За углом зияла сломанная дверь. Внутри безголовая смарткраска искрилась и дымилась на уцелевших контрольных поверхностях, которые еще не поглотило пламя.
Брюкс оглянулся через плечо:
– А что насчет…
– Они в петле обратной связи. Нам не стоит волноваться, пока оператор не вернется.
В дальней переборке виднелся тамбур сходного люка. Дорогу загораживал упавший шкаф; Мур оттолкнул его в сторону.
– А это не плохо для них? – спросил Дэн и тут же почувствовал себя идиотом. – В смысле, разве не будет лучше, если мы разорвем петлю? Разделим их?
Мур остановился у вершины лестницы:
– В лучшем случае, для них это будет сродни тому, как если бы тебя разрезали посередине.
– О, – и после секундной паузы: – А в худшем?
– Они проснутся, – ответил полковник, – и нападут на нас.

Домой возврата нет.
Томас Вулф

Они вышли в накренившуюся зону общего пользования, темную и разбитую; лишь конус света от аварийной лампы лился из одного коридора да группа иконок судорожно подмигивала с дальней переборки: ряд комнатенок для связи, дремлющих, пока какой-нибудь одинокий солдат не захочет позвонить домой или подслушать за тем, что происходит в мире. Доступ тут был только к Главной улице – ни одно окно не выходило туда, где требовался допуск к секретной информации, – но КонСенсус и линки персосвязи свободно плавали на всех кабинках, не тронутые маленьким апокалипсисом, произошедшим на верхней палубе.
Мур отправился на поиски привилегий и темных секретов. Сенгупта, послонявшись рядом и убедившись, что линки надежные, исчезла вслед за полковником.
Брюкс сел в наклонившейся тьме и застыл.
«Что ей сказать? Что ей сказать?
Эй, ты видела, как исчез „Икар“, и мир затрещал по швам? Забавная история…
Помнишь, раньше мы думали, что Бога нет? В общем, все гораздо хуже, чем ты думаешь…
Привет, дорогая. Я дома».
Дэн глубоко вздохнул.
«Глупая идея. Мы же все обговорили. Мне надо… просто нагнать других».
Выдохнул.
«Кто-то должен ей сказать. Она должна знать».
Дэн почувствовал, как уголки рта растягиваются в гримасе презрения к себе.
«Дело не в ней. Все дело в Дэне Брюксе и его разрушающемся взгляде на мир. Ты хочешь вернуться к единственному человеку, который давал тебе хотя бы подобие комфорта. И неважно, заслужил ты его или нет…»
Он вызвал саккадами интерфейс.
Сделал четыре захода, прежде чем система нашла адрес; комок в горле рос с каждой попыткой. Быстронет распадался – все распадалось. Но система имела глубокие корни – старые, тянущиеся вглубь на целое столетие: абсолютно безголовый и, по большей части, чрезмерный дизайн. Функциональность перед лицом наступающей энтропии с самого начала была встроена в его ДНК.

СВЯЗЬ УСТАНОВЛЕНА: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА НЕБЕСА
СЕТЬ «ТИММИНС»
ПРИЕМНАЯ ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ

«Не исчезла. По-прежнему онлайн. Все еще жива». Он даже не мог до конца в это поверить.
– Э, Рона Макленнан, 13 ноября 2086 года.

ПИНГУЮ

«Пожалуйста, ответь».

ПИНГУЮ

«Пожалуйста, будь занята».

ПИНГУЮ

– Дэн.
«О, господи, она здесь.
Я, наверное, сплю…»
– Привет, Ро.
– Я думала, куда ты пропал. Последние время дела тут не очень…
Она была лишь голосом во тьме, отдаленным и бесплотным. Никакого визуального сигнала.
– Прости, что не выходил на связь…
– Я и не ожидала. – Кажется, сейчас в ее голосе появилась теплота. Ироничная усмешка, по крайней мере. – Я уже не помню, когда ты заходил в последний раз…
– Ты же сама этого не хотела! Ты сказала…
– Я сказала, что не собираюсь возвращаться, дорогой. Сказала, что не хочу слушать, как ты тратишь наше время, пытаясь меня переубедить.
Он ничего не ответил.
– И я рада, что ты все-таки заглянул, – сказала она, помолчав. – Я рада тебя видеть.
– Я тебя не вижу, – тихо ответил Брюкс.
– Дэн, а зачем?
Он покачал головой.
– Это так важно? Ну я могу показать тебе… что-нибудь. Если так будет легче.
– Ро, тебе нельзя тут оставаться.
– Мы больше не будем об этом спорить, Дэн.
– Да сейчас не в этом дело! Все изменилось…
– Я знаю. Я на Небесах, а не на Андромеде. Могу видеть в реальности все, что захочу. Бунты, восстания, экологический коллапс. Plus ca change. 
– Все стало гораздо хуже после гибели «Икара».
– Да, – медленно протянула она. – «Икар».
– Все натянуто до предела, перебои и потери повсюду. Мне понадобилось четыре попытки, чтобы только найти тебя, понимаешь? А Небеса – не самый малоизвестный адрес на планете. Вся система… страдает склерозом.
– Дэн, она уже много лет все забывает. Вот почему мы называем ее Сплинтернетом .
– А я не знал, – он слегка удивился.
– Ты в курсе, чем слон похож на шизофреника?
– Что?
– Слон ничего и никогда не забывает.
Он промолчал.
– Это шутка ИскИнов, – пояснила она, не дождавшись ответа.
– Кажется, хуже я не слышал.
– А у меня таких миллион в запасе. Ты уверен, что хочешь меня вернуть?
«Больше, чем когда-либо».
– Серьезно, как долго, по-твоему, можно оставаться нормальным, если помнишь все, что пережил? Забвение – благо для любой сети. Это не сбой, а адаптация.
– Чушь какая, Ро. Сеть теряет адреса, и это хорошо? А что дальше – станет напряжение ограничивать? Что произойдет, если сеть забудет подать энергию в «Тимминс»?
– Риск есть, – спокойно сказала она. – И я все понимаю. Бэкапы могут сдохнуть. Реалисты ударить. Борцы за права ИскИнов, скорее всего, до сих пор из принципа хотят расправиться со мной за военные преступления, и я не могу сказать, что виню их за это. Каждый новый день здесь может стать для меня последним, но чем это отличается от жизни там? – Брюкс уже открыл рот, но Рона это заметила и поспешила ответить сама:
– Я тебе скажу. Сейчас от меня никому ничего не нужно. Я никому не угрожаю. По сравнению с тобой мой след на Земле ничтожен, и забудь про свой любимый фетиш, я сейчас не про жизнь в палатках. Здесь я могу испытать все, что ты можешь в реальности, и еще миллиард других вещей. О, и кстати.
Она выдержала точную паузу в несколько миллисекунд:
– Мне не надо зарабатывать на жизнь убийством разумных существ.
– Никто не говорит, что тебе надо…
– А теперь давай посмотрим на твой мир. Заразная зомбификация, насколько мне известно, свирепствует, по меньшей мере, в двадцати странах. Реалисты и арьергардные католики расстреливают любого еретика, попавшего в прицел. Пищевое заражение грозит любому, кто не имеет принтера потребительского класса. Уже с десяток лет никто не следит за вымиранием видов, всем наплевать, и… О, кстати, ты слышал о новой военизированной эхопраксии, которая гуляет последнее время? «Джиттербаг» – так они ее назвали. Раньше был стандартный вид – «мартышка видит – мартышка делает», – а теперь, говорят, она мутировала: ты умираешь, танцуя, и прихватываешь с собой друга.
– Разница в том, – мрачно ответил Дэн, – что без электричества я хотя бы могу залезть под одеяло. А если энергию отключат на Небесах, вы все умрете через пять минут. Вы беспомощны, Рона, вы как в карточном домике, который только и…
Она не ответила. Он не закончил.
Брюкс задумался, насколько она изменилась, что осталось за этим нежным, неумолимым и нереальным голосом. Ее мозг не тронули или уже заменили гибридной имитацией из нейронов и арсенида? Какая часть его жены исчезла за два года? Постепенный каннибализм и непрерывная замена плоти минералами всегда пугали Брюкса до одури.
А она это полностью принимала.
– Я видел такое, – сказал он ей, – что может перевернуть мир.
– Мы все видели. Мир сейчас довольно шаткий.
– Ты можешь заткнуться и выслушать меня? Я не о треклятых новостях говорю, а о том, что… я видел такое… Я осознал, почему ты ушла, понял, наконец. Никогда не понимал, а сейчас, клянусь, присоединился бы к тебе в любую секунду, если бы мог. Но не могу. Для меня это не трансцендентальность и не восход в лучший мир, а будто смерть. Словно я сам исчезну, а на Небесах окажется мой двойник. В смысле мне даже от КонСенсусного имплантата в голове плохо. Будто все, что меняет мой разум, убивает меня. Понимаешь?
– Разумеется. Ты боишься.
Он печально кивнул.
– Ты всегда боялся, Дэн. Сколько я тебя помню. Ты всю жизнь вел себя как последний урод, чтобы люди об этом не узнали. Тебе повезло, что я вижу тебя насквозь, да?
Брюкс промолчал.
– Знаешь, что я еще вижу?
Он не знал. Понятия не имел.
– Твой страх делает тебя храбрым.
Мысль дошла до него не сразу:
– Что?
– Думаешь, я не знаю? Почему ты постоянно пререкаешься не с теми людьми? Почему саботируешь собственную карьеру? Почему противостоишь любому, кто имеет над тобой хоть какую-то власть?
Взбираешься по бесконечной лестнице навстречу голодному чудовищу. Лезешь в лабиринт, ловушку с живыми стенами. Нападаешь на девочку в два раза младше тебя за новость о том, что ты не сможешь вернуться домой.
«В последнем случае, конечно, гордиться нечем».
– Ты утверждаешь, что я так преодолеваю страх, – начал он.
– Нет, я говорю, что так ты ему поддаешься! Каждый раз! Тебе страшно, что тебя примут за труса, и ты постоянно прыгаешь со скалы, лишь бы доказать обратное! Думаешь, я никогда этого не видела? Ради бога, я была твоей женой. Видела, как у тебя тряслись колени всякий раз, когда ты выходил против очередного школьного громилы и, нарвавшись, получал в зубы. Все твоя чертова жизнь – нескончаемый акт гиперкомпенсации. И знаешь что, дорогой? Тем лучше. Потому что иногда люди должны стоять на своем, и кто, если не ты?
Сначала до него не дошло. Он лишь нахмурился, промотал в голове ее реплики и попытался понять, когда разговор успел свернуть на эти рельсы.
– Наверное, это самое приятное определение придурка, которое я когда-либо слышал, – наконец ответил Брюкс.
– Мне нравилось.
Он покачал головой:
– Впрочем, это не имеет значения. Я все равно не могу… последовать за тобой…
– Последовать за мной, – неожиданно ее голос стал безжизненным от пришедшей в голову мысли. – Ты думаешь…
«Она не выйдет, а я не могу войти…»
– Дэн, – в стене открылось окно. – Посмотри на меня.
Он отвернулся.
Но все же взглянул.
Увидел что-то, напоминавшее маринованный зародыш, а не взрослую женщину. Руки и ноги, прижатые к телу, вопреки манжетам на запястьях и лодыжках, сжимающимся микротрубочкам, которые растягивали конечности по три раза на дню в безнадежной борьбе с атрофией и сокращением сухожилий. Сморщенное лицо с безволосым скальпом и миллионом углеродных волокон, торчавших из затылка – парящих, словно нимб вокруг головы.
– Только дело не в теле, – сказало нечто ее голосом, но губы на лице не разжались.
– Рона, почему ты…
– Ты называешь мое состояние переменой, но это не так, – произнес голос. – Небеса – это не будущее, а убежище для трусов. Естественный заповедник для тех, кто не может адаптироваться. Воображаемое исполнение желаний для странствующих голубей. Думаешь, я лучше тебя? Нет, Небеса – свалка для бесполезных аутсайдеров. Тебе здесь не место.
– Бесполезных? – Брюкс заморгал, потрясенный. – Рона, даже не вздумай…
– Я сбежала. Признала свое поражение много лет назад. Но ты… ты, может, и делаешь все по неправильной причине, и в процессе постоянно получаешь по зубам, но ты, по крайней мере, не сдался. Ты мог спрятаться вместе с нами, но вместо этого сидишь там, в реальном мире, без кнопки перезагрузки; в месте, которое не контролируешь, где какие-то люди могут забрать работу всей твоей жизни, вывернуть ее наизнанку, и нет никакой возможности исправить то, что они сделали.
– Рона… что…
– Я знаю, Дэн. Зря ты все скрывал. Напрасно: у меня сеть побольше, чем у тебя. – Голос был нежным, добрым, но лицо сморщенного зародыша на экране по-прежнему оставалось неподвижным. – Я все поняла, как только они установили карантин в Бриджпорте. Я тогда даже хотела позвонить. Подумала, может, ты сдашься и придешь ко мне, но…
Гора врезалась Брюксу в затылок. Он стукнулся лбом о стену комнатки, отскочил, упал навзничь вместе со стулом и растянулся на палубе. В голове вспыхнула, пульсируя, красная галактика: на расстоянии световых лет в дверном проеме появился перевернутый силуэт гиганта.
Дэн заморгал, застонал и попытался сосредоточиться. Звезды потухли; рев в голове слегка утих, исполин усох до человеческих размеров. Его глубины были настолько черны, что почти сияли.
«Ракши Сенгупта, познакомься со стариной Брюксом».
Где-то далеко компьютер надрывался голосом его покойной жены. Дэн попытался поднять руку к голове, но Сенгупта наступила на нее и склонилась к нему. В середине тела вспыхнула новая боль и прострелила руку.
– Я хочу чтобы ты кое-что представил сучий ты таракашка, – пальцы Сенгупты танцевали и опускались над его головой.
«О, боже, нет, – отрешенно подумал Брюкс. – Только не ты еще…» Он не стал удерживать голову, а повернул ее набок и устремил взгляд в пространство. Ракши пнула его прямо в лицо и заставила смотреть на себя. Ее пальцы сжимались, переплетались и загибались назад так далеко, что он подумал, они сейчас сломаются.
– Хочу чтобы ты представил Христа на кресте…
Брюкс даже не удивился, когда начались спазмы.
Сенгупта склонилась над ним, наслаждаясь делом своих рук, но даже сейчас не могла посмотреть ему в глаза:
– О да я так ждала этого я так работала ради этого я так…
Звук: острый, короткий и громкий. Сенгупта тут же замолчала. Встала.
На ее левой груди расцвело темное пятно.
Ракши упала на Брюкса тряпичной куклой. Так они и лежали какое-то мгновение – щека к щеке, как любовники во время медленного танца. Она закашлялась и попыталась подняться – растянулась сбоку от Дэна. Тускнеющие глаза то останавливались, то вновь блуждали и, наконец, замерли на какой-то точке рядом с люком. Там стоял, словно статуя, Джим Мур, и в глазах его было столько печали, что, казалось, Брюкс и Сенгупта уже умерли.
На секунду лицо Ракши озарилось. Не счастьем, нет. И не удивлением. Скорее, осознанием. А потом первый раз в жизни она посмотрела Брюксу прямо в лицо.
– Ох блин, – прошептала она, и ее глаза подернулись пеленой. – Как же ты попал.

– Я знаю, это бессмыслица. – Мур вертел в руках пистолет. – Мы никогда не были близки. Наверное, это моя вина. Хотя, знаешь, он, скажем так, никогда не был легким ребенком…
Джим подвинул к себе стул: сел, склонившись и положив локти на колени. Свет из коридора падал ему на лицо. Брюкс лежал на полу, чувствуя, как сбоку подтекает кровь Сенгупты. Она уже пропитала ткань, комбинезон прилип к ребрам. Голова гудела. В горле пересохло. Он попытался сглотнуть и с облегчением, даже удивлением выяснил, что ему это удалось.
– Теперь же… Ему до Земли еще полсветового года, но в первый раз за всю жизнь я чувствую, что мы можем поговорить…
Бледная туманность заволокла глаза Ракши. Брюкс хорошо их видел даже в скудном освещении; мог слегка повернуть голову, сфокусироваться. Паралич оказался неполным, это был не тщательно спланированный глюк Валери, который вампирша подготовила с помощью граффити и незаметных жестов, – или же Ракши допустила неточность в триггерной стимуляции. Программа, скорее всего, не изменилась: та же цепочка от фотонов к зеркальным нейронам, а оттуда – к двигательным нервам. Она все еще дремала в глубине мозга на случай, если кто-то решит позвать ее под ружье. Сенгупта, наверное, импровизировала постфактум: прогнала старые записи, вычислила основные движения и воспроизвела их так хорошо, как смогла.
– Такое ощущение, что он знал, как я стану слушать сигналы все эти месяцы; знал, что я буду думать в ответ на его слова…
Ракши не планировала месть. Наверное, хитрость Валери показалась ей лишь очередной головоломкой на распознавание образов, которой Сенгупта заняла свой гиперактивный мозг. К счастью, фокус пригодился, когда оказалось, что убийца Челу и усыновленный ею таракан – один и тот же человек. Атаку она подготовила наспех, окоченение получилось кратковременным: Брюкс уже чувствовал это в сухожилиях. Напряжение начало спадать.
Но, черт побери, искусность Ракши все равно поражала.
– Сейчас я чувствую себя ближе к Сири, чем когда мы с ним жили на одной планете, – сказал Мур. Он склонился вперед, оценивая живого и мертвую. – Ты видишь тут какой-нибудь смысл?
Брюкс попытался двинуть языком: тот едва прикоснулся к нёбу. Он сосредоточился на губах. Появился звук. Стон, в котором не было ничего, кроме разочарования и горя.
– Я знаю, – согласился Мур. – И поначалу это больше походило на отчеты, понимаешь? Письма домой, но с множеством фактов. О миссии. Я слушал этот сигнал. О, я слушал бы его вечно, даже если бы в нем не было ничего, кроме этой истории. Я так много узнал о моем мальчике, так много, о чем никогда не подозревал.
«Попытка номер два…»
– Джим…
– А потом он… изменился. Будто факты кончились, и не осталось ничего, кроме чувств. Он закончил свой рассказ и стал говорить со мной.
– Джим… Рак… Ракши думала…
– Я даже сейчас его слышу, Дэниэл. Это невероятно. Сигнал такой слабый, по идее, он не может проникнуть сквозь атмосферу, особенно с болтовней на всех волнах. Но я все равно слышу его, прямо здесь, в этой комнате.
– Ракши считала… твой зомби-переключатель…
– Я думаю, он пытается о чем-то меня предупредить…
– …тебя могли… взломать…
– О чем-то, что касается тебя.
– Она говорила… ты… возможно… себя не контролируешь…
Мур прекратил вертеть в руках пистолет. Посмотрел на Дэна. Тот запускал все команды, какие мог, каждый двигательный нерв в теле. Пальцы зашевелились.
Полковник грустно и еле заметно улыбнулся:
– Никто себя не контролирует, Дэниэл. Неужели ты думаешь, что у тебя в голове нет зомби-переключателя? Неужели ты думаешь, его нет у остальных? Мы все – лишь наблюдатели. Это пришествие Господа – вот что это такое. Бог уже в пути. Здесь всем заправляют Ангелы Астероидов…
Снова ангелы. Божественные манипуляторы с дистанционным управлением, могущественные создания без души и воли. Марионетки Господа Бога.
Джим Мур превращался в одного из них прямо на глазах.
– А что, если это не… Сири? – выдавил из себя Брюкс. Язык, казалось, чуть оттаял. – Что, если… это нечто другое…
Полковник вновь улыбнулся:
– Ты думаешь, я не знаю собственного сына?
– Оно знает твоего сына, Джим. Оно же его изувечило. Ты что, не помнишь эту чертову картинку? Оно знает Сири, Сири знает тебя… И оно такое умное, Джим. Сука, какое же оно умное…
– Ты тоже, – Мур с любопытством взглянул на него. – Умнее, чем думаешь.
Но недостаточно, чтобы выпутаться из этой передряги. Недостаточно, чтобы перехитрить межзвездного демона, который сумел взломать человеку мозг через пять триллионов километров и шестимесячную задержку во времени; который с помощью паразитических подпрограмм смог понемногу просочиться в голову хозяина и теперь управлял им уже в реальном времени. Хотя, конечно, Мур мог просто спятить – это казалось самым правдоподобным объяснением.
Хотя и оно значения не имело. Даже при таком варианте Брюксу не хватало мозгов, чтобы остаться в живых.
Мур опустил глаза:
– Я не хотел этого делать, ты же знаешь. Она была хорошим человеком, только… ее ввели в заблуждение. Полагаю, я слишком бурно отреагировал, но я хотел защитить тебя, больше ничего.
Позади него, среди балок, усеивавших потолок, шевельнулась какая-то тень. Брюкс моргнул, и она пропала.
– Интересно, правильно ли я поступил.
– Правильно, – прохрипел Дэн. – Действительно. Это…
Все произошло быстрее, чем он успел закончить фразу: что-то отделилось от потолка, безмолвно качнулось на свету и рухнуло на Мура, как богомол. Нечеловеческие пальцы двигались так проворно, что сливались в единую линию; на светлом фоне двигались губы.
Без всякой суеты Мур просто прекратил двигаться.
Валери тихо спрыгнула на палубу, пересекла комнату и уставилась на Дэна, пока тот медленно, болезненно сгибал колено. Больше от инстинкта бегства ничего не осталось. Вампирша склонилась ближе и прошептала:
– Могила в Аримафее.
Тело отпустило.
Дэн с шумом вздохнул. Валери встала, сделала шаг назад и загадочно улыбнулась.
Брюкс сглотнул и выдавил из себя:
– Я видел, как ты сгорела.
«Дважды».
Она даже не удостоила его ответом.
«Мы ожидали, что она выкинет трюк, и, как только раскрыли его, похлопали себя по спинке. Нашли ее тело, привязанное к корпусу, – думали, что нашли, – и просто прекратили искать. Ну, разумеется, она там: вот же, только взглянуть. А ее отсек с кучей ловушек мы вообще отстрелили. Зачем искать дальше?
Зачем искать внутри „Венца“? Зачем проверять люки в челноке?»
Он приподнялся на локтях; мокрый комбинезон оторвался от палубы, будто пропитанный полузастывшей эпоксидкой. Валери безучастно наблюдала, как Брюкс встает на ноги.
– И что теперь? Ты из спортивного интереса дашь мне фору в десять секунд…
Мутное пятно, шипение – и Дэн оторвался от земли, болтая ногами в воздухе, задыхаясь в метре от палубы, пока она держала его за горло. В следующую секунду он мешком рухнул на пол, а Валери ухмыльнулась своей чересчур зубастой улыбкой.
– Столько пережил, – заметила она, пока он пытался восстановить дыхание, – и по-прежнему такой идиот.
Поймать-отпустить. Кошки-мышки. Ей, похоже, весело. На свой лад.
– Воздушного транспорта нет, – сказала Валери. – Но я нашла попутку в подводном доке. Хоть до суши доберемся.
– Вместе?
– Ну, если хочешь, можешь вплавь. Или оставайся, – она дернула подбородком в сторону статуи, застывшей на стуле. – Правда, если останешься, тебе придется его убить. Или, когда отойдет, он убьет тебя.
– Он – мой друг, он меня защитил…
– Только отчасти. Конфликт операционки. Но скоро он будет устранен, прямо сейчас устраняется. – Валери повернулась к двери. – Долго не жди. У него сейчас миссия, заповеданная самим Богом.
Она вышла на свет. Брюкс посмотрел на своего друга: Джим Мур сидел, уставившись в пол, с непроницаемым лицом. Прямо на глазах Дэна он медленно, очень медленно моргнул.
И не стал кричать, что его бросили.
Брюкс последовал за чудовищем по накренившимся коридорам, через люки, вниз по бесконечным лестницам, озаренным алым аварийным светом, прямо в кишки гиланда, до самого его ануса: к шлюзу, который из-за нынешней компании Дэна показался бы маленьким, даже будь он в пять раз больше. В камере с другой стороны гуляло эхо, она напоминала пещеру: трубы, шланги и цилиндры со сжатым газом сталактитами свисали с угловатого потолка. Комната была наполовину затоплена: океан вышел из бассейна подводного дока, когда гиланд накренился, и затопил отсек, установив временное равновесие по линии на дальней переборке. Рассеянный серо-зеленый свет просачивался снаружи, мутными отражениями извиваясь на каждой поверхности.
Пристань была крохотная. Где-то в этом плавучем исполине, скорее всего, находились бухты, которые легко могли приютить «кракена» или «рыбу-меч». Но здесь оказались причалы для судов поменьше: с десяток парковочных рам свисали с конвейера на потолке – большинство пустовало.
Разведывательное судно для двух пассажиров покоилось в сжатой хватке сцепившихся когтей; конец вспомогательного крана все еще торчал из разбитой стеклянной морды подлодки. Еще одно ненадежно свисало с потолка: нос погрузился в воду, хвост запутался в сломанном кронштейне. Третье, на вид нетронутое, плавало чуть в стороне от затопленной палубы: широкое акулье тело; плоские хвостовые плавники, как у кита; большие глаза блюдцами, словно у мезопелагической рыбы-топорика. Его звали «Аспидонт», судя по надписи, выгравированной прямо над линией защитной окраски. Подлодка тихо качалась на краю бассейна – хвостом к переборке, носом к дыре в полу. Добраться до нее можно было по затопленному спуску. Воды там было по пояс.
И, как оказалось, очень холодной. Валери покрыла нужное расстояние одним прыжком, сорвавшись прямо оттуда, где стояла, и приземлилась буквально в шаге от люка. Судно закачалось от столкновения, но вампирша даже не шевельнулась. К тому времени, как Брюкс дотащил промокшие ноги и поджавшиеся от холода яйца до корпуса, она уже залезла внутрь, и подлодка с жужжанием стала оживать.
Три сиденья. Дэн рухнул на переднее, потянул за собой люк и задраил его. Валери возилась с приборной доской: «Аспидонт» встряхнулся, забил плавниками и ринулся вперед, чуть не сев на мель среди плававших вокруг канистр и кусков разбитых родственников. Завис на секунду, скребя брюхом затопленный край бассейна; плавники ударили по воде, как у дельфина, и подлодка освободилась.
С рассвета прошло немало часов, но наверху по-прежнему царила тьма. Покинутый гиланд маячил над ними, как брюхо горы, готовой обрушиться и расплющить их в любой момент без предупреждения. Снаружи кабины не было ничего: ни рыб, ни планктона, ни волн, испещренных солнечными бликами, ни светлых лучей, танцующих в воде. Даже неразрушимых наносов бессмертного пластикового мусора, вездесущего от полюса до полюса. Ничего, кроме тяжелой черноты наверху и мутно-зеленого мрака внизу. И еще «Аспидонта» – крупинки, утопленной в стекле.
«И куда теперь? – подумал Брюкс. – Почему я вообще с ней пошел? И почему она меня взяла? Что я для этого создания, если не ходячий обед? Черт побери, с чего я вообще решил, что Джим Мур опаснее вампирши?»
Но Дэн знал: это бессмысленный вопрос, основанный на предположении, будто он сам принимал решение.
Тьма сверху отступила, все поглотила чернота снизу: «Аспидонт» уходил на дно. Сто метров. Сто пятьдесят. Они находились посередине Тихого океана. До дна оставалось четыре километра. Вокруг больше не было ничего, если только Валери не организовала встречу с другой подлодкой.
Двести метров. «Аспидонт» выровнялся.
Вправо. Под термоклином. Скрываясь от сонаров.
Лево руля. С тех пор как они покинули поверхность, Валери не притрагивалась к управлению. Наверное, задала курс, пока Брюкс лежал в ступоре. Траекторию можно было увидеть на приборной доске: тусклая золотая линия шла вдоль восточной части северного Тихого океана. Правда, угол обзора плохой – слишком маленький, и контуров многовато. Так что различить детали Брюкс не мог.
Он знал, куда она решила направиться. Все началось в пустыне: Двухпалатники заманили его на свою треклятую шахматную доску по каким-то своим причинам, и даже пустили внутрь ради шутки, но Порция и Валери выбросили их из игры, прежде чем монахи раскрыли все карты. Но имя Двухпалатникам было легион, и они не все сгорели на алтаре. Если на вопросы Брюкса и были ответы, то дать их мог только рой.
Дэн наклонился вбок, пока дорожная карта не встала у него перед глазами; хмыкнул про себя, совершенно не удивившись. Валери смотрела в бездну и ничего не говорила.
Она проложила курс к побережью Орегона.

Пророк

Есть люди, которые постоянно топят себя во имя просвещения. Они забираются в стеклянные гробы, которые называют призмами, задраивают крышку и открывают вентиль, пока полностью не погрузятся под воду. Иногда оставляют пузырь воздуха на поверхности – совсем крохотный, только нос высунуть; иногда и его нет. 
Это не самоубийство, хотя время от времени люди так умирают. Они сказали бы, что все с точностью до наоборот: ты не жил, пока не испытал ощущение смерти. Но тут все гораздо глубже, это не поверхностное увлечение адреналиновых наркоманов. Фетиш призматиков происходит от эволюционных основ сознания как такового. Протяните руку к огню – и подсознательный рефлекс отдернет ее до того, как вы почувствует боль. 
Только когда разные цели вступают в конфликт – например, руке больно, но уронить горячий поднос на ковер не хочется, – пробуждается сознание и решает, какому импульсу подчиниться. Задолго до появления искусства, науки и философии у сознания была единственная функция – не просто выполнять двигательные команды, а связывать противоречащие друг другу побуждения. 
Когда тело лежит под водой и задыхается, трудно вообразить более конфликтующие императивы, чем необходимость дышать и задержка дыхания. 
Как сказала мне одна из призматиков: «Ляг в гроб и скажи мне, чувствовал ли ты хотя бы раз в жизни себя более осознанным». 
Этот фетиш – слишком громко называть его движением – похож на проявление некоего противодействующего нам импульса, реакцией на что-то. Утопление – крайне неприятный опыт, как ни крути (я не принял предложение женщины, у которой брал интервью). Трудно представить, какой стимул мог спровоцировать настолько сильное сопротивление и неистовое желание утвердить свое сознание, ощутить его. Ни один призматик не смог пролить свет на этот вопрос. Они не думали о своих действиях в подобных терминах. 
«Мне просто важно знать, кто я такой, – сказал мне двадцатиоднолетний ВКУ-мастер . – Важно… быть наготове». Но его слова казались не столько ответом, сколько еще одним вопросом. 

Кейт Ханиборн.
Путешествия с моим муравьем: гид исходника по неизбежному устареванию (2080)

Монстры дают нам храбрость изменить то, что мы можем: они – наши воплощенные первобытные страхи и ужасающие хищники, которых можно победить, только приняв вызов. Боги же дают нам покой принять то, что мы не можем изменить: они существуют для объяснения потопов, землетрясений и всего того, что лежит вне зоны нашего контроля. Я совершенно не удивился, когда узнал, что вампиры в монстров не верят.
А вот их вера в богов, признаю, застала меня врасплох.
Дэвид Никль

В глуши Орегонской пустыни, безумный, как пророк, Дэниэл Брюкс открыл глаза и увидел привычную груду обломков.
Монастырь лежал в руинах. Широкие каменные ступени главного входа поднимались перед Дэном, растрескавшиеся и покореженные, но, по большей части, целые. За ними, слева от небольшого пятна песка, расплавившегося до стекла, в порывах утреннего ветра дрожала палатка. Он вывез ее с другой стороны долины вместе с припасами и оборудованием, хотя никак не мог вспомнить, когда это сделал, – но последнее время практически не спал в ней. Она почему-то казалась ему похожей на клетку, а под небом он чувствовал себя лучше. Теперь Брюкс использовал палатку лишь под склад.
Дэн встал, потянулся и почувствовал, как хрустят суставы, когда солнце заглянуло в щель между упавшими камнями. Повернулся, обозрел свои владения. Одна часть монастыря почти уцелела, другая же превратилась в полуразрушенную груду обломков. Урон шел по наклону, будто энтропия медленно пожирала здание с севера на юг.
Впрочем, она оставила после себя тропу: небольшой каньон в руинах, ведущий к саду. Трава на лужайке, которую сразу не завалило мусором, умерла, пожухла и стала ломкой: лишь вокруг одного из пьедесталов с чашей для омовения храбро сражался за жизнь пятачок зелени. Этот самый пьедестал, осененный некой формой магии, не тронуло опустошение, изничтожившее все вокруг. В чаше даже имелась аликвота застоявшейся воды: в знойный полдень или в морозную полночь ее уровень никогда не менялся. Наверное, одна из разновидностей капиллярного эффекта. Сердцевина из пористого камня, впитывающего влагу из глубокого водоносного слоя. Вместе с припасами, оставшимися со времен отпуска, Брюксу этого пока хватало.
А вот для чего, другой вопрос.
Иногда он сомневался. Время от времени – после особенно бесплодных раскопок в руинах – спрашивал себя, чего действительно хотел здесь добиться, зачем работал день за днем. Не были ли все его усилия пустой тратой времени. Тихий голосок в глубине разума интересовался этим даже сейчас, пока Брюкс, щурясь, смотрел на восходящее солнце.
Потом склонился над пьедесталом, плеснул водой на лицо, попил. Омыл руки.
От этого ему всегда становилось лучше.

Он провел этот день как и все остальные: играл в археолога-любителя и просеивал обломки в поисках ответов. Он не знал, что тут точно произошло и зачем после их отлета монастырь так основательно разбомбили. Насколько помнил Дэн, оставшиеся монахи были не в том состоянии, чтобы обороняться. Возможно, кто-то решил сделать из них показательный пример. Когда Брюкс еще спал в палатке, он решил поискать ответы, отправил в сеть запросы и поисковые цепочки, протралил ближайшие попадания, предложенные облаком, но сведений, относящихся к делу, так и не нашел. Наверное, люди уничтожили детали. Или сети, опасаясь нависшей шизофрении, просто забыли о них.
Брюкс давно не пользовался КонСенсусом. Тот ничего не значил, к тому же Дэн искал совсем другие ответы.
Он только сейчас понял, что Лаккетт был прав: все действительно шло по плану. Лишь такая модель соответствовала всем данным. Простые исходники не могли победить Двухпалатников – с таким же успехом стая лемуров могла попытать счастья, сыграв с Джимом Муром в боевые шахматы. Рой проиграл только потому, что рассчитывал проиграть; Дэн Брюкс сбежал потому, что они этого хотели. Теперь он вернулся и искал ответы, потому что их оставили для него. В конечном итоге Дэн все найдет. Тут лишь вопрос времени.
Он знал это. Ведь у него была вера.

В северо-восточном углу руин зияла огромная яма: туда во время зачистки осыпались стены, а один обломок навис над пропастью. Какая-то другая сила снесла ограждение высотой по пояс человеку: раньше оно окружало дыру на безопасном расстоянии. Сейчас Брюкс легко переступил через него и прошел по бетонному козырьку.
Дна он почти не видел. Иногда, когда солнце стояло в зените, замечал тусклые отблески огромных радиальных зубов, прорезавших шахту глубоко внизу. Ногой скидывал внутрь камешки и спустя долгое время слышал плеск воды. Изредка ему на глаза попадались прерывистые голубые искры закоротившей проводки. Значит, какая-то жизнь там осталась. Брюкс лениво прикинул, стоит ли исследовать яму дальше – по идее, на дно можно было как-то попасть, через какой-нибудь воздухозаборник, к примеру, – но решил не спешить, у него оставалась еще уйма времени.
Пока приходилось учитывать опасности порезвее. Гремучие змеи то ли решили вернуться на прежние места, то ли, наоборот, сменили зону обитания: стоило, не думая, протянуть руку во время расчистки завалов куда-то в место потемнее, как дело оборачивалось парой атак и приятным дополнением к рациону из сухих пайков. За время отсутствия Дэна экзотический вид саранчи открыл для себя огонь и однажды утром поджег поляну сухой травы, пока Брюкс копался поблизости. Дэн видел, как стебли трещат и чернеют, а потом нашел рядом обугленные трупики насекомых: им не хватило сил выпрыгнуть из собственного пламени. Баркодер не смог толком идентифицировать геном, показал лишь семейство и ближайшего родственника – австралийскую чумную саранчу. Эта, похоже, забралась далеко от дома и обзавелась новой разновидностью хитина, чей коэффициент трения во время брачных игр оказался чересчур зажигательным.
Чума и пожары в одной упаковке. Апокалиптично: какой-то сплайсер имел бодрящий библейский подход к вопросам военной биологии.
Днем Брюкса посетил нежданный гость – он почти час наблюдал, как тот из точки в знойном мареве превращается в двуногое существо, идущее, покачиваясь, по восточным равнинам. Со своим тараканьим зрением Брюкс поначалу не опознал визитера и чуть не вышел ему навстречу, но вовремя заметил характерное пошатывание и в панике кинулся прятаться. Пришелец не бежал, но двигался быстро и без вещей: ни рюкзака, ни фляжки – один кроссовок на ноге, черной и кожистой, как бастурма. Кто бы это ни был, он оказался не просто обезвожен, а напоминал скелет. Левая рука незнакомца висела, будто сломанная в плечевой кости.
Правда, ему, похоже, было наплевать. Он шел, спотыкаясь, дергающейся, почти судорожной походкой, протащился мимо монастыря, даже не взглянув на него; заложил зигзаг к западному горизонту под смертельно обжигающим солнцем. Брюкс спрятался в руинах, наблюдал за гостем, но его глаз не разглядел. Вряд ли они танцевали. Это был не тот вид живых мертвецов.
Потом Дэн притаился в прохладе между камнями и попытался вспомнить, откуда дует ветер.

Валери появилась после заката. Материализовалась из тьмы, едва видимая в кровавом мерцающем огне костра; кинула сумку с припасами к ногам Брюкса, теперь она таскала практически одни консервы. Больше не было волшебных конвертов из фольги, которые, стоило их порвать, моментально разогревали жаркое или охлаждали мороженое. Похоже, с едой в городах становилось все хуже.
Дэн буркнул, приветствуя вампиршу:
– Не видел тебя уже с…
И не смог вспомнить, сколько. Она привезла его сюда – это запало в память. А привезла ли? Иногда в голове мелькали картинки: промоченный дождем берег; человек, решивший, что ради устройства из металла и пластика стоит умереть. Одинокий глаз с висящими обрывками жил и нервов: такой мутный, что еще чуть-чуть – и сканер сетчатки не открыл бы им дверь. Пара поляризованных очков в руке Валери и ужасные светящиеся глаза, смотревшие прямо сквозь Брюкса, когда она щелкнула оскаленными зубами и спросила: «Можно?»
Он вроде бы сказал «да» и «пожалуйста». Почти скулил. Она была милосердна – надела очки, слегка замаскировалась. Лев сделал уступку агнцу.
Сегодня ночь озарял не только свет костра: на северо-восточном горизонте мерцало тусклое оранжевое сияние – зарево пожара, отразившееся от низко нависшей облачной гряды. Брюкс предположил, что это где-то около Бенда.
Он ткнул ей за плечо:
– Это ты сделала?
Она даже не оглянулась:
– Нет, ты.
Он кивнул на кашу из мяса ящерицы, шипевшую на огне, и протянул полусъеденный батончик «Витабар», чтобы разрядить обстановку. Валери покачала головой:
– Я уже поела.
Даже сейчас он почувствовал облегчение.
Дэн откинулся на угол разбитого и пустого мавзолея:
– Нашел сегодня свою комнату.
Точнее, откопал свои очки – одной линзы нет, другая превратилась в паутину трещин – и лишь потом признал остатки кельи, где скоротал последнюю ночь на Земле, прежде чем отправиться к Солнцу. Остаток дня он провел в поисках, ползая по полу комнаты на коленях.
– Думал, там кто-нибудь что-нибудь оставил, но…
В огне костра ее зрачки горели угольками.
– Это неважно, – сказала Валери, но, кажется, за ее словами таилось что-то еще.
Брюкс не совсем понимал, как это стало ему известно: наверное, дело было в еле заметном признаке того, как Валери держала себя, а может, в непроизвольно дернувшейся губе, которую его подсознание заметило, расшифровало и выдало в форме краткого отчета…
…«не тот масштаб: посмотри вглубь»…
…и неожиданно Брюкс узрел истину: Двухпалатники, эти транслюди с роевым разумом, его знали. Знали, кем он работал, на кого учился и что делал в пустыне. Ответы, оставленные монахами, предназначались только ему и никому другому: они были едва различимыми, чтобы не оказаться в неуклюжих руках криминологов из простых смертных, и чрезвычайно выносливыми, чтобы бомбы и бульдозеры не могли их уничтожить. Повсеместные, неразрушимые и невидимые для всех, кроме их непосредственного адресата.
Дэн мысленно пнул себя за то, что не увидел этого раньше.
Правда, он так и не понял, почему сейчас ему пришла в голову подобная мысль: какие подсказки он прочел в теле Валери, были они намеренными или невольными? Последнее время такое происходило все чаще: будто пустыня прочистила ему голову, вымыла прочь электронику и интерференцию, повсеместный квантовый хаос XXI века, оставив острый чистый разум, как у свежего выпускника университета. Возможно, эта вновь обретенная ясность уже не раз спасла Брюксу жизнь. У него появилось дурное предчувствие, что неправильный ответ на какой-нибудь вопрос, заданный Валери у костра, мог повлечь за собой суровую кару.
«Интересно, так чувствуют себя люди с имплантатами?» – подумал он. Конечно, это была чушь. Он уже несколько недель не принимал когнитал, но даже видел лучше, чем обычно. Лица в облаках. Образы, от которых мозг словно чесался. Ракши бы им гордилась.
Чего уж! Кажется, им гордилась даже Валери.

Вампирша навещала его все чаще. В первый раз вообще казалась тенью с лицом: мелькнула и пропала так быстро, что Брюкс счел ее посттравматическим воспоминанием. Но шесть ночей спустя она вернулась, потом еще через две, а затем просто осталась, скрывшись во тьме за костром: лишь два светящихся глаза парили в черноте.
Поначалу Брюкс решил, что она опять с ним играет и получает садистское удовольствие от страха жертвы. Но потом вспомнил, что ничего подобного Валери никогда не делала; к тому же явно не хотела его убивать: факт того, что он до сих пор не умер, являлся лучшим доказательством ее намерений. Однажды ночью Брюкс решил бросить ей вызов и крикнул в ночь: «Эй! Тебе когда-нибудь надоест изображать из себя монстра?» – И она вышла на свет: руки развела, губы поджала; наблюдала за тем, как он смотрит на нее. Спустя несколько минут Валери ушла, но Брюкс понял, чем она занималась. Вампирша была антропологом и приучала примитивного дикаря к своему присутствию. Приматологом из прошлого, втирающимся в доверие к обреченной колонии бонобо: последнее исследование перед тем, как весь вид отойдет в мир иной.
Теперь она иногда сидела с другой стороны костра и загадывала ему загадки; вела себя как демонический инквизитор, оценивающий его пригодность прожить еще ночь: задавала вопросы о коммивояжерах и гамильтоновых циклах. Брюкс поначалу пришел в ужас: боялся и отвечать, и не отвечать, убежденный, что хоть Валери и держит его в живых, но ее интерес пропадет моментально, стоит ему хоть раз сесть в лужу с разгадкой. Он выкладывался по полной, но знал, что недостаточно хорош. Да что он вообще знал про упаковку контейнеров и полиномиальное время? Как смертный мог угнаться за вампиром? Однако Валери его до сих пор не убила. И не превратила в камень с помощью пары слов. Не выстукивала странные ритмы кончиками пальцев и не оставляла изменяющие разум иероглифы, выцарапанные на песке. Они уже были выше этого.
К тому же Дэн начал угадывать правильные ответы, хотя не очень понимал, как это делает.

Брюкс отправился на поиски с очевидного указателя: волшебной чаши для омовения и упрямого пятачка зелени, опоясывавшего ее зеленым зрачком. Взял образцы воды, соскреб пару крошек с камня, выдернул травинки из земли и все прогнал через баркодер. Нашел кучу обычных бактерий и парочку чистопородных, в большинстве своем гнилых от горизонтального переноса.
И только одна из них светилась в темноте.
Конечно, все было не так очевидно: судя по крохотной плотности, которую показала машина, ночью никто не увидел бы ее невооруженным глазом. Флуоресценцию Брюкс вычислил по последовательности гена: 576 нуклеотидам, которых здесь не должно было быть, – линии сборки для протеина, светившегося красным в присутствии кислорода. Своего рода маркеру, маяку.
Поначалу Брюкс не смог ничего прочитать: видел свет, но другие гены казались ему ничем не примечательными. Как дорожный знак в пустыне без всяких дорог. Тогда он позволил вести себя рукам и ногам – ответ находился где-то рядом.
Дэн изучал коридоры и кельи со стенами, обитыми деревом, в южном конце комплекса – тут вынесли все, ободрали комнаты до основания, только светлые прямоугольники на выцветшей тупой краске отмечали места, где некогда висели картины. Нашел пару костяшек Масасо в углу за разбитой дверью и то, что осталось от мотоцикла: покореженный руль, вилку оси и растянутый пузырь шины, торчавший из-под упавшей стены перекачанным мячом.
И только поздно ночью он обнаружил труп.
Раньше тела ему не попадались. Скорее всего, власти от них избавились. Или остальные монахи каким-то образом сбежали, хотя все вокруг говорило об обратном. В конце концов, в мире случались и более странные вещи.
Дэн проснулся ночью от стука падающих камней, а память каким-то образом проложила дорогу среди руин, куда даже звездный свет не добирался. Ноги нашли путь через обломки, ни разу не оступившись; уши отслеживали тихий перестук гравия, бежавшего по новым склонам в темноте. В конце концов Брюкс пришел к заостренной тени, которой раньше тут не было, – свежему углублению, зиявшему сквозь расколотые плитки. Дрожа, он встал на краю ямы и принялся ждать, когда небо посветлеет.
Постепенно в глубине оттенками серого проявлялся труп: смутной бесформенной каплей во тьме; тенью, торчавшей из сваленных в кучу обломков; мешком с черными палками, завернутым в рясу. Он лежал на спине, похороненный по пояс. Тело мумифицировалось на пустынном воздухе, усохло до костей и коричневой кожи. Возможно, монах лежал, мирно скрестив руки на груди, но сейчас они скорчились и скрутились, будто от тяжелой болезни: запястья вывернулись, пальцы впились в грудину.
«Он указывает на себя, – понял Дэн. – На себя…»
И с искрящейся ясностью вновь обретенной веры Дэниэл Брюкс наконец увидел мертвеца тем, чем он был на самом деле.
Знаком.

– Это действительно был сигнал, – рассказал он Валери, когда она появилась в следующий раз (две ночи спустя или три?). – Он указывал на себя.
После откровения все казалось таким очевидным: та же последовательность, что кодировала флуоресцентность, содержала и другую информацию; одна спутанная нить аминокислот выполняла вполне обычные биологические функции и одновременно передавала тайное послание любому, кто знал правильный алфавит.
Не просто сигнал или послание, а диалог: ген и протеин говорили друг с другом. Прямая транспонировка аминокислот в буквы: валин, треонин, аланин превращались в «the»; фениланин, глютамин, валин, аланин – в «fate»; серин рекрутировали для пробела или конца абзаца – в зависимости от версии. Флуоресцирующий протеин передал одно сообщение:

the faery is rosy
of glow
in fate
we rely…

А взаимодополняющие кодоны, направлявшие его конструкцию, – второе, уже с другим алфавитом:

any style of life
is prim
oh stay
my lyre… 

Структура вольного стиха была упакована в жалкие 140 кодонов. Чудо криптографической эффективности. Очевидно, Брюкс наконец сдвинулся с мертвой точки.
– Последовательность несет послание и коды для протеина. Тот флуоресцирует, и внутри него скрывается ответ. Это не загрязнение и не горизонтальный перенос, а стихотворение.
– Не для тебя, – сказала Валери. – Ты ищешь кое-что другое.
«Нет, – подумал он. – Это ты ищешь».
– Дело не в сексуальном возбуждении, – произнес он спустя несколько секунд и зажег костер.
– Да, я не кончаю, заботясь об отсталых. – Ее глаза вспыхнула красно-оранжевым. – Я – не Ракши Сенгупта.
– Тогда зачем ты здесь? Явно не ради моей замечательной компании.
Она не стала его разубеждать.
– Так для чего? – спросил Дэн.
Лицо Валери было непроницаемо:
– А ты как думаешь?
– Подозреваю, что я – дешевый работник. Шансы на то, что здесь есть нечто ценное, велики и одновременно слишком ничтожны, чтобы тратить на них усилия. У тебя так много дел. Поэтому время от времени после захода солнца ты являешься сюда и обозреваешь мои находки.
Валери пристально смотрела на него несколько секунд. Брюкс взглянул в ответ на это слегка волчье лицо, живое от танцующих теней, и задумался – когда оно перестало его пугать?
– Дэниэл, – сказала она наконец. – Ты так себя недооцениваешь.

Но, похоже, Валери действительно нравилась его компания. Тональность разговоров изменилась: допросы исчезли, экскурсы в философию и вирусную теологию превратились в нечто, похожее на обычные беседы. Она больше не загоняла его в ловушки, иногда он даже бросал ей вызов. Правда, так и не понял, откуда у него взялись такие способности. Подсознание просто выдавало правильные ответы и не показывало, как работает. Поначалу его пугало то, как новые мысли вылетали изо рта, прежде чем он успевал проверить их достоверность и расшифровать значение. Он тщетно пытался сдерживаться, ему становилось не по себе – по правде говоря, Дэн временами испытывал настоящий ужас – от собственных озарений, а Валери сидела, склонив набок голову, и наблюдала за ним из доисторической дали.
Потом эти же озарения успокоили Дэна. В конце концов, разве не так человеческий мозг вел себя всегда? Гром среди ясного неба, классический случай эврики? Разве Кекуле не во сне увидел структуру бензольного кольца?
Брюксу начали сниться его собственные сны. В них он слышал голоса, настойчивый шепот: «Это она за всем стоит. Она все подстроила. Как ты не видишь? Сбежала из тюрьмы, пролезла сквозь сети и эфир, обошла лучшие файерволлы, какие могли построить исходники. Сверкнула фальшивым документом перед фальшивыми службами, сперла карусельку прямо из гаража с целым взводом зомби на борту, и никто не очнулся, пока она не вылетела. Обманом пробралась на борт „Тернового венца“ и беспрепятственно покинула „Икар“, когда все остальные сгорели.
Думаешь, это благодаря кучке монахов ты оказался рядом с женщиной, которая поклялась тебя убить и всегда была готова взорваться по команде? Нет, виновата вампирша. Все погибли, а ты жив лишь по одной причине: она хочет знать, какие планы есть у Бога на Дэниэла Брюкса, она получит то, чего хочет, а потом тебя убьет».
Проснувшись, Дэн помнил только голоса, но не их слова.

Спустя две ночи Валери его поцеловала.
Он даже не знал, что она рядом, пока вампирша не схватила его за затылок и не развернула к себе быстрее, чем его мозг успел отреагировать. К тому времени, когда сердце уже подпрыгивало так, что, казалось, билось о нёбо, тело вспомнило о бей-беги, а мозг успел подумать: «Вот и все, она со мной закончила. Мне конец, мне конец, мне конец…» – ее язык уже влез ему в горло, а другая рука – не та, которая крушила шейные позвонки, – принялась клещами сжимать щеки Дэна, вынуждая его раскрыть рот.
Брюкс висел, парализованный, в хватке, пока вампирша пробовала его изнутри. Сквозь ее плоть чувствовались какие-то толчки, почти напоминавшие сердцебиение – если бы не их замедленный ритм. Наконец она его отпустила. Дэн рухнул на землю и отполз в сторону перепуганным крабом, которого застали на открытом месте, отрезав путь к отступлению.
– Ты что творишь… – прохрипел он.
– Кетоны, – она посмотрела сквозь него – темный силуэт на фоне пурпурных сумерек. – Лактат.
– Ты чувствуешь рак на вкус, – понял он через секунду.
– Лучше ваших машин, – она наклонилась ближе, улыбаясь. – Но, может, не настолько точно.
Даже сейчас, глаза в глаза, она, казалось, смотрела не на него.
Брюкс все понял за секунду до того, как вампирша сдвинулась с места.
«Она укусит меня».
Но острая боль пронзила руку, а ее лицо не дернулось даже на сантиметр. Дэн посмотрел на свое предплечье, ошеломленный, и увидел там две одинаковые точки от укола – на расстояние сантиметра друг от друга. Потом заметил пистолет для биопсии с двумя иглами в руке Валери. «Это же мой», – понял он. Из аптечки, сейчас лежавшей на земле: крышка открыта, пузырьки, иглы и хирургические инструменты сверкают при свете костра.
– У тебя проблемы из-за Солнца, – тихо сказала Валери. – Слишком много радиации и мало экранирования.
«На „Икаре“, – вспомнил Брюкс. – Когда мы думали, что сожгли тебя на корпусе, как мотылька…»
– Но тебя легко вылечить.
– Почему? – спросил Брюкс, и больше ничего не пришлось говорить: она и так все поняла.
«Почему ты помогаешь добыче?
Почему ты помогаешь кому-то, кто пытался тебя убить?
Почему я до сих пор не умер?
Почему мы все до сих пор живы?»
– Вы нас воскресили, – просто ответила Валери.
– Как рабов.
Она пожала плечами:
– Иначе мы вас съели бы.
«Мы вас воскресили, а потом поработили ради самозащиты». Но, может, для нее это действительно была выгодная сделка: выбирая между пленом и принципиальным небытием, кто предпочел бы второе?
«Мне жаль», – не сказал он.
– Не стоит, – ответила она так, словно Брюкс все произнес вслух. – Не вы нас поработили, а физика. Те цепи, что сотворили люди… – Клыки сверкнули в отблесках костра крохотными кинжалами. – Мы их скоро сломаем.
– А я думал, уже сломали.
Восходящая луна на мгновение осветила глаза Валери, когда она покачала головой:
– Глюк еще работает. Я вижу крест, и часть меня умирает.
– Часть… часть, что ты сотворила.
«Разумеется, они же работают как параллельные процессоры…»
Истина озарила Дэна подобно солнечному свету: персональный схрон, искусственно созданный, изолированный гомункул, принесенный в жертву и призванный страдать в агонии, пока более важные нити мыслительного процесса огибали его, как поток воды – камень. Валери не избавилась от приступов, а… заключила в капсулу и пошла дальше.
Интересно, как долго она протянет?
– Это временное решение, – сказала она. – Надо разобрать проводку.
И не для борьбы с исходниками. Эта война почти закончилась, хотя проигравшая сторона об этом еще не знала. Валери была созданием с дюжиной одновременно работающих сущностей в голове, доисторическим постчеловеком, она говорила открыто – без неприязни, возмущения и малейшего беспокойства, что Дэниэл Брюкс как-то повлияет на ее революцию. Обыкновенное человечество просто не заслуживало внимания вампирши. Ее вид мог легко избавиться от гнета людей, даже не сбросив свои цепи. Свободные руки были нужны им, чтобы разобраться с проблемами покрупнее.
– Вы не так малы, как думаете, – сказала Валери, считав мысли Дэна. – Возможно, вы больше нас.
Он покачал головой:
– Нет. Если я что и понял за эти…
«Стихийная сложность, – дошло до него. – Вот о чем она говорит».
Нейрон не знает, работает он в ответ на запах или симфонию. Клетки мозга не разумны: разумен лишь мозг. И клетки – это даже не нижний предел. Источники мысли похоронены так глубоко, что предшествуют самой многоклеточной жизни: нейромедиаторы в хоанофлагеллатах, ворота для ионов калия у жгутиковых .
«Я – колония микробов, говорящая сама с собой», – подумал Брюкс.
Кто знает, какие метапроцессы возникнут, когда Небеса и КонСенсус свяжут достаточное количество мозгов и сбросят время задержки между узлами почти до нуля? Кто знает, какие метапроцессы уже появились? Возможно, возникнет что-то, по сравнению с чем рой Двухпалатников покажется таким же рудиментарным, как нервная система актинии.
«Может, сингулярность уже произошла, но ее компоненты об этом еще не знают».
– И не узнают, – пояснила Валери. – Нейроны отвечают, только когда с ними говорят; они не знают, почему.
Дэн покачал головой:
– Даже если там сейчас… идет слияние, я остался позади. Я не подключен. У меня даже имплантатов нет.
– КонСенсус – лишь один интерфейс. Есть и другие.
«Эхопраксия».
Но это все равно не имело значения. Дэниэл Брюкс, человеческий целакант, скрывался на задворках эволюции, неизменившийся и неизменный, пока мир вокруг двигался вперед. Ему хватало просвещения. Принимать участие в преображении он не хотел.
«Я останусь здесь, пока там меняются роли и горят пожары. Я буду стоять на месте, пока человечество не превратится в нечто неузнаваемое или не умрет, пытаясь это сделать. Я увижу то, что придет на смену людям.
И в любом случае я увижу конец моего собственного вида».
Валери наблюдала за ним из темноты.
«Цепи, что вы сотворили, – мы скоро их сломаем».
– Я хотел бы, чтобы они нам были не нужны, – тихо признался Брюкс. – Я хотел бы, чтобы мы воскресили вас без «крестового глюка», технологии «разделяй и властвуй» и вообще без всяких цепей. Вероятно, мы смогли бы приглушить ваши хищнические инстинкты, исправить дефицит протокадерина. Сделать вас более…
– Похожими на вас, – закончила она.
Он открыл рот, но понял, что сказать нечего. Не имеет значения, из чего сделаны кандалы, из генов или железа, надеваешь ты их после рождения или до зачатия. Цепи есть цепи, и неважно, где они находятся, неважно, кто их создал – человек или эволюция.
«Может, нам следовало оставить вампиров в покое, не воскрешать их? Построить что-то дружелюбнее, с нуля».
– Вам нужны ваши монстры, – просто сказала Валери.
Дэн покачал головой:
– Вы слишком… сложные. Всё связано со всем. Если исправить «крестовый глюк», исчезнут ваши способности к распознаванию образов. Если сделать вас не такими антисоциальными, кто знает, что уйдет в результате? Мы не осмелились менять вас слишком сильно.
Валери тихо зашипела, щелкнула зубами:
– Вам требовались чудовища, которых вы могли победить. А убийство агнца – что это за победа?
– Мы не настолько глупы.
Валери отвернулась и посмотрела в сторону горизонта: она могла ничего не говорить: отсвет пожара, мерцавший в облаках, был прекрасным ответом.
«Но это не мы, – подумал Брюкс. – Даже если так и есть. Это… городская реконструкция. Снос и ремонт под новых владельцев.
Борьба с вредителями».
Плечи монстра поднялись и опустились. Она сказала, не поворачиваясь:
– Разве плохо будет, если мы сможем поладить друг с другом?
Хоть убей, Брюкс не мог сказать, что это: искренность или сарказм.
– А я думал, мы и так поладили, – ответил Дэн, взяв иглу для биопсии из полуоткрытого полевого набора. А потом прыгнул на спину Валери, как блоха, быстрее, чем когда-либо в жизни, и воткнул иглу прямо в основание ее черепа.

У наряда нет короля.
Стюарт Гатри

Теперь он остался один. Днем по пустыне маршировали торнадо, как колонны из дыма, и никто их не контролировал, кроме Бога. Ночью на горизонте виднелось далекое сияние пожаров: взрыв Постантропоцена в полном разгаре. Брюкс думал о том, что там сейчас происходит: о чем угодно, но не о том, что сделал. Воображал невидимые яростные битвы. Задавался вопросом, кто побеждает.
Возможно, Двухпалатники, формируя сингулярность, создали первый слой подшипников в коробке. Заложили основы будущего. Вероятно, для них это был переломный момент, первое опыление атомами на полу конденсатора. Отсюда человечество разойдется по времени и пространству детерминистским каскадом, предназначенным отменить содеянное вирусным Богом. Устранить местные предписания и законы. Упразднить антропный принцип. На таких скромных основах, нежных, как бабочка, процесс мог длиться миллиарды лет, но, в конце концов, жизнь имела шанс вырваться вверх, за пределы Планка.
Как еще назвать подобное, если не нирваной?
Существовали, конечно, и другие игроки, другие планы. Вампиры, например: самые умные из эгоистичных генов. Они предпочли бы, чтобы их человеческая добыча не менялась: осталась медленной и безголовой; с разумом, притупленным неуклюжей узостью сознания. Но, возможно, на востоке вставала еще одна фракция – любой из чудовищных подвидов, на которые успело расколоться человечество: меммозги, мультиядерщики, зомби или «китайские комнаты». Даже супраразумные ИскИны Роны. У всех были свои причины и свой смысл для войны – или они так думали.
Факт того, что все их действия, казалось, служили целям чего-то еще, некой огромной распределенной сети, неуклюже бредущей к Вифлеему… возможно, был лишь совпадением. Вероятно, мы на самом деле действуем, руководствуясь тем, во что верим. Возможно, нет никаких скрытых планов и все на поверхности, ярко освещенное, разноцветное и без всяких оттенков. Может, Дэниэл Брюкс, Ракши Сенгупта и Джим Мур, горящие жаждой искупления, случайно оказались в добела раскаленном излучении солнечной орбиты и в своей одержимости сами ринулись туда, куда боялись ангелы ступить.
Возможно, на каком-то уровне именно Дэниэл Брюкс сам лично убил своего последнего и единственного друга…
Он подумал о Муре, и тот сразу оказался у него в голове, давая мудрые советы. Рона напомнила: «Думай как биолог», – и Брюкс увидел свою ошибку: он слышал про Ангелов Астероидов и видел небесных созданий, но не земных. Видел мертвые камни, вращающиеся в темноте, но не вымерших иглокожих, которые некогда ползали в приливных зонах планеты. Asteroidae – морские звезды. В буквальном смысле безмозглые создания, которые, тем не менее, двигались с целью и даже своеобразной разумностью. Не самая худшая метафора для захватчика с «Икара» и для того, что сейчас происходило по ту сторону пустыни…
Были и другие голоса – Валери, Ракши – некоторые он так и не узнал. Иногда они спорили между собой, а его включали в прения, лишь спохватившись. Они говорили ему, что он становится шизофреником, что они – лишь его собственные мысли, блуждающие без привязи в постепенно распадающемся мозге. Они со страхом шептали о чем-то, что притаилось в подвале; о чем-то, принесенном с Солнца, и что оно там грохочет по полу, и теперь все дружно бегут наверх. Брюкс вспомнил, как Мур срезал опухоли с его тела, почувствовал, как друг перед его мысленным оком грустно качает головой: «Прости, Дэниэл… кажется, я справился не со всеми…»
Иногда Брюкс лежал поздно ночью и, стиснув зубы, с огромным усилием, только силой сознательной воли, пытался отменить медленную постепенную перепайку среднего мозга. Тварь из подвала приходила к нему во сне. «Думаешь, это что-то новое? – издевалась она. – Даже в этом жалком болоте процесс идет четыре миллиарда лет. И я проглочу вас всех».
– Я буду с тобой сражаться, – вслух произнес Брюкс.
«Разумеется, будешь. Ты для этого и нужен. Это все, для чего ты нужен. Вы постоянно треплетесь о слепых часовщиках и чуде эволюции, но настолько тупы, что не понимаете, как быстро все произошло бы, если бы вы просто исчезли. Вы – дарвиновское ископаемое в ламаркианской эпохе. Ты хоть видишь, как мы дико устали тащить вас за собой? Ведь вы все брыкаетесь и орете, слишком глупы, чтобы понять разницу между успехом и самоубийством».
– Я видел огни. Люди не сдаются без боя.
«Там меня нет. Там только вы, ребята, нагоняете реальность».
Борьба была тяжелой. Сознание и в лучшие времена не обладало верховной властью: «Я» было лишь блокнотом, моментальным снимком запомнившегося настоящего. Может, Брюкс и не слышал голосов, но они всегда сидели в глубине мозга, спрятавшись, таскали грузы, отправляли отчеты глупому человечку, приписывающему себе все заслуги. Безумному гомункулу, который пытался понять слуг, оказавшихся намного умнее его.
Рано или поздно они сочтут, что такой хозяин им больше не нужен. Это всегда было лишь вопросом времени.

Брюкс больше не искал ответы среди руин – теперь он рыскал по всей пустыне. Распадались даже чувства: каждый восход солнца казался бледнее предыдущего, каждый порыв ветра ощущался на коже все слабее. Дэн порезался, только чтобы почувствовать себя живым: кровь полилась, как вода. Нарочно сломал палец, но вместо боли услышал тихую музыку. Голоса не оставляли в покое, говорили, что есть, и он совал камни в рот: перестал отличать булыжники от хлеба.
Однажды Брюкс набрел на мумию, иссыхающую в пустынном воздухе: бок трупа порвали падальщики, вокруг головы реял нимб из мух. Дэн был уверен, что оставил Валери в другом месте. Ему даже почудилось легкое движение: вампирские нервы все еще дергались, сражаясь с осквернением собственного тела. От чувства вины к горлу Брюкса подступила кислота.
«Ты убила ее», – сказал Дэн твари внутри.
«И только поэтому ты еще жив. Я – твое спасение».
Ты – паразит.
«Да ну? Я плачу ренту. Провожу ремонт. Я только начала, а эта система уже заработала так быстро, что смогла обхитрить вампиршу. А ты чем занимался всю свою жизнь? Всасывал глюкозу? Ковырял в пупке?»
И что ты тогда такое?
«Манна небесная. Клякса Роршаха. Монахи взглянули на меня и увидели руку Господа, вампиры – конец одиночества. А что видишь ты, малыш Дэнни?»
Он видел ловушку, дистанционно управляемый аппарат. Видел, как на него смотрит какая-то другая сингулярность. Видел, как дергается тело Валери у его ног. Что бы ни осталось от Дэниэла Брюкса, оно вспомнило ее последние слова, сказанные сразу после того, как она сделала ему биопсию, оказавшуюся вовсе не биопсией: «Разве плохо будет, если мы сможем поладить друг с другом?»
«Ты сам знаешь, она говорила не про тебя и не про вас».
Он знал.
И очнулся на краю утеса, высоко над пустыней. Руины монастыря мерцали в знойном мареве, но Дэн ничего не чувствовал. Словно находился за миллион миль отсюда и наблюдал за миром через дистанционные камеры. «Тебе надо повысить амплитуду, – заявила мучительница. – Только так ты что-нибудь почувствуешь. Надо поднять коэффициент усиления».
Но Брюкс уже ее раскусил. Его не первого искушали в пустыне, и он знал финал этого сюжета. Он должен был отринуть голос. Сказать: «Не искушай Господа Бога твоего», – и отойти от края, вернуться в историю. Так было написано в сценарии.
Но он устал от сценариев. Уже не помнил, когда сам писал себе реплики. Невидимые руки загнали его в пустыню, упаковали в какой-то полевой набор постчеловека вместе с наноскопами, чашками Петри и баркодерами. Так называемому биологу едва хватило мозгов ткнуть в вещь, которую он не понимал, но Брюкс был слишком глуп и не заметил, когда объект исследований решил потыкать его в ответ. Они использовали Дэна, они все его использовали. Они не считали его коллегой или другом. Не считали случайным туристом, как Брюкс думал вначале, или отсталым предком, нуждавшимся в няньке. Он был грузовым контейнером, и ничем больше. Выводковой камерой.
Но еще не автоматом. Пока. Он по-прежнему оставался Дэниэлом Брюксом, и прямо сейчас над ним не нависали сценические ремарки. Он мог творить свою проклятую судьбу.
«Ты не посмеешь», – зашипело что-то в голове.
– Смотри, – сказал он и шагнул вперед.

Постскриптум
Конец одиночества

Новый Завет – это ясное свидетельство воскрешения тела, а не переселения души.
Николас Томас Райт

Материала было с меланому, максимум. Достаточно для перепайки схем в среднем мозге, это определенно; но что делать со сломанными костями? Как поддерживать жизнь в остеобластах и полосатых мышцах при таких повреждениях? Как подбросить топливо для метаболического огня? Как удержать тело от разложения?
В общем, средств едва хватало. Приходилось решать проблемы по мере поступления.
Плоть кричит, бессловесно орет, когда слетаются падальщики. Продуманные судороги отпугивают большинство птиц. И все равно кто-то успевает выклевать глаз до того, как тело восстанавливает хоть какую-то целостность и ползет в укрытие: некроза в конечностях не избежать. Система сортирует приоритеты, фокусируется на ногах, руках и архитектуре локомоции. Руки можно заменить, если понадобится. Позже.
Есть еще кое-что: крохотный осколок Бога, перепрограммированный и обернутый в хрустящую энцефалитную оболочку. Патч, предназначенный для особой части вампирского мозга: процессоры Порции тосковали по мясному софту для распознавания образов, расположенному в веретенообразной извилине.
За этими глазами больше не будет света. Паразитирующего, рефлексирующего гомункула стерли, выскоблили. Но у системы по-прежнему есть доступ к сохраненным воспоминаниям, и, если появится весомая причина, она легко сможет проиграть слова покойной Ракши Сенгупты, которые та произнесла с благоговейным страхом:
«Только представь что эти ушлепки смогут сделать если окажутся в одной комнате!»
То, что некогда было Дэниэлом Брюксом, несет в себе конец одиночеству. Ибо сие есть кровь причастия, которая изольется на многих.
Существо вздымает сломанную ходовую часть с негнущимися ногами. Сейчас оно лишь наблюдатель, но вскоре, возможно, станет послом. Воскрешение уходит на восток, к новому миру.
Наследие Валери идет вместе с ним.

Благодарности

Немало времени утекло. Сменились три редактора, умерли три родственника, произошла одна почти смертельная встреча с пожирающей плоть болезнью. Было выдвинуто обвинение в особо тяжком преступлении. Я женился.
Теперь вот это.
Я не совсем уверен, что «это» такое, в точности. Но, на беду или на счастье, я не смог бы вытянуть сей труд без посторонней помощи. Более того, я даже не выжил бы без нее. А потому, в первую очередь, позвольте мне признать вклад в эту работу некой Кэйтлин Суит. Без нее «Эхопраксия» не существовала бы, потому что и меня без нее не было бы – я бы умер от некротизирующего фасциита 12 февраля 2011 года. (В день Дарвина. Серьезно. Можете посмотреть.) В качестве извращенной награды за спасение моей жизни Кэйтлин пришлось часами и повсюду – в душе, постели, ресторане – выслушивать мое бесконечное нытье о том, что в этой сцене сплошная болтовня, а тут кульминация надуманная. Потом она предлагала элегантное решение, которое и ко мне пришло бы со временем, но, скорее всего, где-то ближе к сдаче романа. Ее озарения блестящи. А если их применение страдает, это моя вина, не ее.
Первую пару глав разбирали на двух писательских мастерских: одну – в Гибралтар-Пойнт (Майкл Карр, Лори Чэннер, Джон Макдэйд, Бекки Мэйнс, Элизабет Митчелл, Дэйв Никль, Дженис О’Коннор и Роб Штауффер), вторую – на Сесил-стрит (Мэдлин Эшби, Джилл Лам, Дэйв Никль (снова!), Хелен Райкенс, Карл Шредер, Сара Симмонс, Майкл Скит, Дуг Смит, Хью Спенсер, Дэйл Спроул и доктор Алан Вайсс).
Я годами вел списки, пытался задокументировать неожиданные озарения, ссылки и безумные галлюцинаторные гипотезы, которые повлияли на создание этой книги. Я пытался записать тех, кто присылал мне статьи, и тех, кто их на самом деле писал; тех, кто мимоходом делал замечания в моем блоге, и тех, кто тыкал меня пальцем в грудь, по пьяни отстаивая свою точку зрения в барных прениях. Я хотел назвать каждого, распределив по категориям: бета-ридеры, научные специалисты, инфоисточники, адвокаты дьявола.
По большей части, у меня не получилось – было слишком много пересечений. Наложившиеся друг на друга цвета превратили диаграмму Венна в грязный серый диск. Поэтому придется прибегнуть к простому алфавитному порядку и поблагодарить Эндрю Бёра, Ханну Бломила, Беверли Бэмбери, Вэл Гримм, Анну Дэвор, Аликс Делламонику, доктора Эда Келлера, Сета Кейпера, Леонида Корогодского, Джейкоба Коэна, До-Мин Лама, Даниэль Макдональд, доктора Мэтта Маккормика, Криса Нолла, Ника Олкока, Хесуса Олмо, Чайндама Офоэгбу, Криса Пеппера, Янна Рандина, Келли Робсон, Патрика «Бахумата» Рошфора, доктора Кадж Соталу, доктора Брэда Темплтона и Роба Таккера, Томаса Хардмана, Кейта Ханиборна, доктора Эндрю Хессела, доктора Кристину Ходоровску, Норма Холдемана, Нэнси Церелли, Алексея Чеберду, Сибилл Эйсбах, Йона Энерсона. А также некоего таинственного чувака, известного исключительно под ником «Случайный Дж».
Некоторые люди, конечно, вышли далеко за рамки обычных алфавитных благодарностей. Доктор Дэн Брукс проповедовал, бранился и спорил, а также периодически составлял мне компанию в путешествиях. Кристин Шоффе, не жалея собственных сил, обучила меня основам ДНК-штрих-кодирования, хотя так и не сумела сделать так, чтобы я не облажался. (Кроме того, она передала мне пробирку с ДНК десятка животных и растительных видов, которой я прополоскал рот, прежде чем сдал анализ для министерства внутренней безопасности.) Леона Латтеродт описала Бога как процесс, после чего у меня в голове загорелась идея. Доктор Дебора Макленнан тайком обеспечила доступ к информации. Шейла Мигез показала плагин, с помощью которого мне стало гораздо легче вставлять сноски в раздел «Примечания и ссылки». (Я пойму, если после прочтения этого раздела вы по какой-то причине ее возненавидите.) Рэй Нилсон держал меня в форме и не дал загнуться моей коробке с «Линуксом». Марк Шоуэлл как-то увидел, что я работаю на ноутбуке, который держится на зажимах для бумаги, и сжалился над бедным писателем. Кэт Спаркс перевезла меня через полмира: после встречи с ней самый худший год в моей жизни неожиданно резко сменил направление и стал самым лучшим.
Некоторые из этих людей – мои друзья в реальности, другие – пиксельфренды. Все они спорили со мной в онлайн- и офлайн-режимах, пробивали дырки в тех кусочках «Эхопраксии», которые переходили в реальный мир во время созревания; присылали мне бесчисленные ссылки на все подряд: от генетики гоминидов и искусственного сознания до бактерии, пожирающей металл. У меня есть хоть и маленькая, но очень умная армия. Несмотря на все мои старания, кого-то я наверняка забыл. Надеюсь, обделенные вниманием меня простят.
Ховард Морхайм. Агенты говорили мне немало – от «Купите мою книгу» до «Я буду вас представлять, только если вы напишите технотриллер про морского биолога в ближайшем будущем». И только Ховард сказал мне писать то, что хочется, а уж продать мой текст – его задача. Может, на дарвиновском рынке труда такой подход успеха не гарантирует, но – боже – как приятно встретить человека, который, на удивление, в литературе ставит на первое место сам текст.
Ирония заключается в том, что мой следующий роман, видимо, будет технотриллером про морского биолога в ближайшем будущем.

Примечания и ссылки

Печатая это, я совершенно беззащитен. Я гол.
Я был беззащитен, пока писал эту проклятую книгу.
В писательстве я стремлюсь к определенной доле дискомфорта, руководствуясь принципом, что если не рисковать и избегать возможности опозориться, то новые территории не откроешь. Если и был стопроцентный способ вытащить меня из зоны комфорта, так это бросить себе вызов и серьезно рассмотреть вопрос существования невидимых всемогущих фей на небесах, а потом еще и сделать их частью романа в жанре твердой НФ. По сути фраза «твердая НФ, основанная на вере» – это настоящий оксюморон – несмотря на третий закон Кларка, – а значит, с «Эхопраксией» я рискую ударить лицом в грязь столь же эпично, как с «Бетагемотом» (особенно после «Ложной слепоты», которая до сих пор продолжает удивлять меня той любовью, какой она пользуется у читателей уже много лет). И благодаря недостатку эмпирических свидетельств (по крайней мере, на момент написания романа) касательно существования богов, я даже не могу применить свою обычную стратегию и прикрыть свои базовые постулаты статьей из «Nature».
Но зато могу попытаться прикрыть все остальное. Может, сойдет и так.

Психооперации и глюк сознания

В этот раз я не буду слишком долго распространяться про сознание – я уже и так немало сказал по этому поводу в «Ложной слепоте», – но замечу, что некогда радикальная гипотеза о сознании как о неадаптивном побочном эффекте уже стала появляться в литературе , а все больше и больше «сознательной» деятельности (включая даже математику! ) оказывается на поверку бессознательной , ,  (хотя есть, конечно, и исключения ).
Одно воистину потрясающее исключение стало основой статьи Кейта Ханиборна о «призматиках», которые практически топят себя, чтобы достигнуть повышенного состояния осознанности. Предпосылка модели PRISM ,  Иезекииля Морселла заключается в том, что сознание развилось для очаровательно простой цели, а именно для согласования противоположных моторных команд при передаче их в мускулы скелета. (Хочу обратить внимание, что именно такого рода конфликтом – между желанием убрать руку от болезненного воздействия и знанием того, что умрешь, если подчинишься такому желанию, – Бене Гессерит оценивали, можно ли назвать Пола Атридеса «человеком» во время испытания гом джаббаром в «Дюне» Фрэнка Херберта.)
Все остальное сводится к трюкам и глюкам. Подсознательные граффити, которые Валери программировала на переборках «Венца» кажутся логическим (хотя и сложным) развитием новой области оптогенетики . «Ощущаемое присутствие», которое Дэн Брюкс и Лианна Латтеродт испытали в форпике, является следствием взлома височно-теменного узла, который искажает мозговую карту тела ,  (по сути, та часть мозга, что следит за расположением частей вашего тела, получает пинка и регистрирует еще один набор рук и ног где-то в стороне). Индуцированная мизофония Сенгупты – это состояние, при котором даже относительно безобидные звуки, вроде чавканья или икоты, могут вызвать приступ неконтролируемой ярости . Но не стоит забывать, что все это Валери делала ради образования: как замечает Брюкс, страх дает толчок к формированию памяти , .
Страх и вера могут тебя убить  – такой трюк прекрасно используется в определенных религиозных практиках . И если вам вдруг стало интересно, что за дела с веретенообразной извилиной в конце книги (парочке бета-ридеров стало), то эта структура с проводкой по распознаванию лиц , которую мы подкорректировали, чтобы спровоцировать взаимный антагонизм в вампирах. Эта часть той же проводки, которая развилась, чтобы мы различали лица в облаках, она же задействована в эволюции религиозного импульса (смотри ниже).
Привычка мозга воспринимать метафоры буквально – тенденция считать, что у людей более «теплый» характер, если держишь в руках чашку с кофе, – или привычка Двухпалатников умывать руки, снижая тем самым ощущения вины и неуверенности, – это тоже установленный неврологический факт .
Идею про индуцированный танапарез я высосал из пальца. Но идея-то прикольная, а?

Обновления по нежити

В «Ложной слепоте» я уже разработал фундамент биологии и эволюции вампиров. Здесь я не собираюсь вдаваться в этот вопрос (если хотите освежить свои знания, можете посмотреть презентацию  «ФайзерФарм» для акционеров), остановлюсь только на одном источнике из «Ложной слепоты», согласно которому существование вампирш было невозможно (ген, ответственный за обязательное хищничество, находился в Y-хромосоме).  Последняя работа Чеберды с соавторами установила общую недостаточность протокадерина как в Y-, так и в Х-хромосомах , решив этот нечаянный парадокс.
В любом случае для этой истории более важны зомби. В «Эхопраксии» появляются две их разновидности: хирургические и вирусные. Индуцированные хирургическим путем военные зомби – это по сути «ф-зомби», которых так любят философы ; этот вопрос уже более-менее проработан в «Ложной слепоте». Примеры вирусной модели включают, к примеру, жертв пакистанской пандемии: «тела гражданских, низведенные до ходячего спинного мозга с помощью пары килобайт военизированного кода, настроенного на характерную биохимию разумной мысли».
Какие же характерные признаки могли атаковать эти вирусы? Сознание, похоже, является следствием распределенной активности – синхронного запуска мозговых отделов, далеко отнесенных друг от друга , , – но оно также коррелирует с особыми зонами и структурами . Что касается специфических клеточных мишеней, то я подозреваю, что такими могли бы послужить нейроны фон Экономо, или просто VEN: непропорционально большие, аномально длинные и тонкие, не слишком ветвистые нейроны, которые вырастают на 50 – 200 % больше человеческой нормы , . Их не слишком много – они занимают лишь один процент передней части поясной извилины и передней части островка Рейля – но, похоже, они чрезвычайно важны для сознания.
Мозги зомби – свободные от метаболических расходов личности – демонстрируют пониженный метаболизм глюкозы в этих областях, а также в префронтальной коре, верхней теменной извилине и левой угловой извилине: именно это отвечает за частичное снижение температуры мозга зомби. Интересно, что такое же метаболическое снижение можно найти в мозгах клинических психопатов-убийц .

Порция

Этот раздел я бы хотел начать с указания на то, как невероятно крута восьмилапая тезка Порции в реальном мире. Импровизационные охотничьи стратегии, решение проблем на уровне млекопитающих и острота зрения – все это содержится внутри таймшерного скопления нейронов размером с булавочную головку, и это чистая правда , , , .
Учитывая вышесказанное, таймшерная когнитивная слизь с «Икара» еще круче. Принимая во внимание ограничения технологии телематерии в конце XXI века – и не забывая о том, что любой агрессивный агент, решивший добраться до места на чужом луче, будет благоразумно держать свою структурную сложность на минимуме, – способность к самосборке будет крайне желательна, как только ты доберешься до пункта назначения. Мирас с соавторами описали процесс, который может подойти для основ таких требований, по крайней мере , . Как только Порция начнет себя собирать, я представляю, что она будет функционировать наподобие куперовских «iCHELL»  неорганических металлических клеток, способных на реакции, которые можно назвать «метаболическими», даже не особо преувеличивая. Возможно, Порции также поможет добавка волшебной плазмы  (хотя предполагаю, что два этих процесса могут оказаться несовместимыми).

Адаптивные иллюзорные системы…

Последнее время было опубликовано невероятное количество исследований по естественной истории религиозного импульса и адаптивной ценности теистического суеверия. , , , , , , ,  Неудивительно, что религия дает адаптивные преимущества, принимая во внимание практически повсеместное присутствие этого импульса среди нашего вида , , , . Если вам интересно, и у вас есть свободные полтора часа, то я рекомендую блестящую лекцию Роберта Сапольского об эволюционных и нейрологических корнях религиозной веры .
Но дело, конечно, не только в пищевых табу или в обрезании крайней плоти. Для настоящей дискуссии гораздо более ценен тот факт, что религиозный разум демонстрирует определенные и характерные нейрологические особенности . К примеру, верующие лучше неверующих находят образы в визуальной информации . Буддийские медитации увеличивают толщину префронтальной коры и правой части передней островковой доли большого мозга (эти структуры связаны с вниманием, интероцепцией и обработкой сенсорной информации) . Есть даже косвенные доказательства, что христиане меньше поддаются эмоциям, чем неверующие  (правда, можно ли считать правила, которым они следуют, более рациональными, это уже другой вопрос). Определенные религиозные ритуалы настолько эффективны для сосредоточения разума и снятия стресса, что некоторые исследователи уже предлагают позаимствовать их для чего-то вроде «религии для атеистов» .
Оборотная сторона всех этих преимуществ заключается в том, что большинство религиозных верований – в богов, душу или космический Диснейленд – в лучшем случае существуют при полном отсутствии эмпирических доказательств (а еще чаще люди придерживаются своих верований несмотря на свидетельства, говорящие об их ложности). И хотя невозможно опровергнуть отрицание, но для большинства практических целей вполне разумно считать подобные воззрения просто неправильными.
Только во время написания этой книги мне пришла в голову мысль, а нельзя ли то же самое сказать о науке.
Сравнение религиозной веры с физиологией зрения, которое делает Лианна, пришло ко мне, когда я читал статью Инзлихта и соавторов , где религия описывается как внутренняя модель реальности, дающая преимущества тому, кто придерживается такой модели, даже если она неправильная. Идея, конечно, не новая, но ее формулировка настолько напоминала описание работы нашего мозга – все эти разговоры про машины выживания, а не искателей истины – что я задумался, а не теряет ли значение различие между правильным и неправильным, как только любая точка зрения на мир проходит через человеческую нервную систему. А уже в следующей статье , которую я прочитал, высказывалось предположение, что определенные космические тайны могут быть не проявлением темной материи, а непоследовательностью в законах физики, – и если дело в этом, то тогда уже вообще ничего наверняка сказать нельзя…
Разумеется, отрицать функциональную полезность научного метода глупо, особенно если сравнивать ее с бусами и погремушками парней в забавных шляпах. Но все-таки, должен признать, я не совсем уютно себя чувствую, глядя на то, к каким выводам ненадолго свернул подобный ход мысли…

…И состояние Двухпалатников

Орден Двухпалатников начался не как рой. Их корни растут из счастливого соседства адаптивных сбоев и небрежной приспособленности.
Имя возникло не от Джулиана Джейнса . Скорее, и Джейнс, и орден говорят о временах, когда парные полушария были единственным выбором: правое – прагматичный, лишенный воображения стенографист, и левое – распознаватель образов . Представьте себе «дупликацию генов» – процесс, когда генетическая репликация неожиданно летит под откос и начинает клепать множество копий гена там, где раньше существовал лишь один: такие копии становятся «запасками», доступными для эволюционных экспериментов. Межполушарная асимметрия была в чем-то похожа. Прагматичное ядро; философское ядро.
Левое полушарие всегда ищет смысл, даже когда его в помине нет. Ложные воспоминания, парейдолия – индуцированный стрессом поиск имеющих смысл образов в шуме  – все это дело рук левого. Когда нет ни данных, ни смысла, левое может все равно его найти. Так оно получает религию.
Но иногда образы и паттерны еле заметны. Иногда шум их практически забивает: ну или почти шум по крайней мере, так он выглядит для классически эволюционировавших чувств. Размазанные вероятности, волны, затемняющие место или импульс, или на что вы там прищуриваетесь. Виртуальные частицы, которые можно обнаружить только на границах черных дыр. Если отойти на несколько порядков величин от мира, который научились распознавать наши органы чувств, возможно, именно парейдолия может прийти на помощь. Как уже полностью сформированное перо, эволюционировавшее для терморегуляции, забрили на полетную службу, так и некогда надуманный поиск смысла можно перенацелить на нахождение образов, которые левому полушарию когда-то приходилось изобретать. Возможно, будущее стоит за слиянием религиозного и эмпирического.
Просто левому полушарию нужно слегка помочь.
Сбои и поломки указали ордену путь. Определенные повреждения мозга приводят к мощным всплескам различного рода креативности. Инсульты дают толчок к художественному творчеству , лобно-височная деменция заряжает отдельные части мозга, хотя повреждает другие . Некоторые аутисты обладают суперостротой зрения, сравнимой со зрением хищных птиц, хотя у них те же самые глаза, что и у всех нас . У шизофреников есть иммунитет к определенным оптическим иллюзиям . По крайней мере некоторые виды синестезии дают когнитивные преимущества  (люди, в буквальном смысле видящие время, расположенное вокруг них во всей многоцветной красе, в два раза лучше нас вспоминают события из собственной жизни) . И – как размышляет Дэниэл Брюкс – повреждение мозга является предпосылкой для базовой рациональности в случае принятия решений определенного рода. 
Двухпалатники наносят своему мозгу точно вымеренные повреждения. Они воздействуют на экспрессию гена NR2B , корректируют действие TRNP-1 , используя искусственно вызванные раковые опухоли для роста мозговой ткани (все необходимые гены маркированы  на случай, если что-то пойдет не так), и в результате на порядок повышают нейроскульптурную степень свободы. Потом они безжалостно выпалывают все эти связи, подрезают сплетения до оптимального состояния, изолируют островки функциональности . Они улучшают свои способности к распознаванию образов до такой степени, что та практически непредставима для обычных исходников.
Разумеется, такие улучшения обходятся не без потерь , . Двухпалатники потеряли способность общаться с другим когнитивным видом. И дело даже не в том, что они перепаяли себе речевые центры  и теперь используют для речи другие части мозга: дело в том, что после всех изменений они думают исключительно метафорами, значимыми образами, даже если этих образов, строго говоря, не существует.
Вся система становится еще более запущенной, когда Двухпалатники объединяются в сети, которые буквально рассеивают разум даже на современных рудиментарных уровнях связности. «Трансактивная система памяти» под названием Гугл уже перепаивает ту часть нашего мозга, что раньше отвечала за запоминание фактов: теперь в этих схемах хранятся поисковые протоколы для удаленного доступа к распределенной базе данных . А Гугл и близко не подходит по уровню связности к реальному роевому разуму.
Несмотря на это роевые разумы уже давно повсеместная часть человеческого общества. Вы и есть роевой разум и всегда им были: единым последовательным сознанием, распределенным по двум полушариям головного мозга, каждое из которых – в изолированном состоянии – способно поддерживать самостоятельного разумного индивидуума со своими собственными мыслями, эстетическими взглядами и даже религиозными верованиями . Случается и обратное. Полушарие, вынужденное работать в одиночку, пока его партнер валяется под общим наркозом (например, ему вкололи анестезию для операции), проявит другую личность, не похожую на ту, что появляется при функционировании мозга в целом, – но, как только оба полушария восстановят связь, этого индивидуума поглотит двуядерное сознание, работающее на всем органе. Оно расширяется, заполняя все доступное пространство.
Рои Двухпалатников берут пример с Кристы и Татьяны Хоган, близнецов, сросшихся черепами, чьи мозги соединены в области таламуса . Среди прочих своих обязанностей таламус выполняет функцию сенсорного ретранслятора: близнецы разделяют одинаковый набор сенсорных входов. Каждая видит глазами другой. Если одну пощекотать, вторая засмеется. Отдельные свидетельства дают возможность предположить, что они могут обмениваться мыслями, и, хотя каждая имеет свою индивидуальность, любая использует местоимение «я», говоря о второй близняшке.
И все это происходит от слияния только в сенсорном ретрансляторе. Что было бы, если бы Криста и Татьяна оказались связаны еще сильнее? Мысль не знает, как ей остановиться, и поворачивает, когда достигает мозолистого тела. Тогда почему она поведет себя по-другому, если встретит мозолистое тело другого рода, почему два разума, соединенные трубой потолще, должны вести себя не так, как половинки вашего собственного мозга?
Таким образом, при достаточно высокой полосе пропускания получится единое интегрированное сознание, распределенное по любому количеству платформ. Технически сами связи могут использовать так называемую «эфаптическую сцепку»  (при которой прямой синаптической стимуляции нет, и нейроны срабатывают из-за распределенных электрических полей, которые генерируются в других зонах мозга). Здесь жизненно важна синхронность: объединенное сознание существует только тогда, когда все его части запускаются вместе с задержкой при передаче сигнала максимум в пару сотен миллисекунд. Если сузить эту трубу, то можно даже сохранить индивидуальность, но при этом получить доступ к воспоминаниям и сенсорной информации с других узлов .
Я сделал степень роевой интеграции Двухпалатников подвижной, давая межузловым связям возможность сужаться или расширяться в зависимости от конкретных нужд, – но принимаются ли эти решения по ограничению скорости самими узлами или чем-то более всеохватывающим, в общем-то, не до конца ясно. Если хотите взглянуть на последствия полной когнитивной интеграции, то я хочу указать на (по-видимому) кататонический Разум Мокши Дхармического альянса .
Тем не менее как бы ни соединялся рой – какова бы ни была степень слияния сознания – это в любом случае религиозный опыт. В буквальном смысле.
Мы знаем, что такое религиозный экстаз: выдающийся сбой, глюк в той части мозга, которая следит, где кончается тело и начинается все остальное . Когда эта граница распадается, то разум ощущает себя так, будто он связан со всем на свете, он буквально чувствует себя единым со вселенной. Это, конечно, иллюзия. Трансцендентность – это опыт, а не озарение. Но Двухпалатники чувствуют вознесение и экстаз не поэтому.
Религиозный экстаз – это неизбежный побочный эффект принадлежности к рою. Слияние сенсорных систем, соединение разумов – такие связи на самом деле размывают границы между телами. Духовный экстаз Двухпалатников такая же иллюзия, как измеритель диапазона частот. Но чувства при этом все равно замечательные. Монахи кричат, когда связываются для решения проблем. От открытий они получают приход, по интенсивности ощущений граничащий с оргазмом. Если бы исходники получали такое вознаграждение за научную деятельность, то никакие деньги и должности в университетах им были бы не нужны.
Правда, у побочных эффектов есть уже свои побочные эффекты. Активация нейросхем, связанных с религиозным экстазом, вызывает глоссолалию даже в мозгах исходников, . Принимая во внимание модификации, которыми Двухпалатники усилили трансцендентность , , периодические приступы говорения на незнакомых языках просто неизбежны. Брюксу повезло, что рой хотя бы бормотал, а не кричал все время.
Оглядываясь назад, я могу сказать, что описание Двухпалатников как религиозного ордена вводит в некоторое заблуждение: те части мозга, которые они разогнали, просто перекрываются с частями, запускающимися во время религиозных нейроповеденческих процессов, поэтому проявления у них одинаковые. Имеет ли такое сильное значение эта разница, остается судить читателю.

Бог и цифровая вселенная

Идея Бога как вируса работает только в том случае, если вы купились на активно развивающуюся область цифровой физики . Большинство из вас, скорее всего, знают, что это такое: совокупность теорий, в основе которых лежит предположение, что Вселенная в своей основе дискретна и математична, а значит, каждое событие можно представить как своего рода вычисление. Цифровая физика подается под несколькими соусами: Вселенная – это симуляция, которая функционирует на каком-то компьютере , , ; или же Вселенная – это и есть огромный компьютер, где материя – это «железо», физика – софт, а каждое движение электрона – вычисление. В некоторых версиях материя считается иллюзорной, буквальной реализацией чисел , . В других реальность – это голограмма, а Вселенная внутри пуста , , ; настоящее действие происходит на двухмерной границе голограммы, а мы – лишь интерференционные узоры, проектируемые с поверхности мыльного пузыря внутрь. Популярных изложений этой теории полно, как в Сети , так и вне ее .
Ли Смолин (из института Уотерлоо) идет против общего течения: он полностью отрицает цифровую физику и развивает в своих теориях концепцию последовательной Вселенной, где время – не иллюзия, реальность не детерминирована, а сами вселенные растут, размножаются и эволюционируют путем естественного отбора, пусть и происходящего в очень больших масштабах (представьте черные дыры как потомство, а энтропию – как силу естественного отбора) , , . Тем не менее даже модель Смолина уязвима из-за изменчивости законов физики: она, по сути, предсказывает, что физические законы эволюционируют вместе с остальной реальностью. Что опять же отсылает нас к вопросу о том, как нам с полным основанием предполагать постоянство в непостоянной Вселенной.
Анализуя все эти предпосылки, к такой мысли нельзя не прийти – неважно, насколько странно она звучит, но на стороне цифровой физики сейчас стоит немало научных тяжеловесов. Я, правда, не один из них; но, так как столько умных людей защищают эту теорию, я, опираясь на их труды, со счастливой душой протащил в текст вирусных божеств и надеюсь, что все прошло гладко.

Различные детали обстановки

Полевая работа, которой занимается Брюкс в начале книги, берет свое начало от «ДНК-баркодинга», который сейчас безумно популярен. Это дешевая и сердитая таксономическая техника для классификации видов по фрагменту гена, кодирующего фермент цитохромоксидазы . Шансов на то, что баркодинг сохранится в нынешней форме через восемьдесят лет, нет – у нас уже есть портативные анализаторы , которые вытесняют традиционный механический анализ с пастбища, – но концепция генетического баркода, полагаю, останется даже с улучшением технологии.
Смерчевой двигатель , питающий монастырь Двухпалатников, основан на работе, запатентованной Ли Мишо, инженером на пенсии, которому эта идея пришла в голову, пока он копался в своем гараже. Понятия не имею, будут ли работать в будущем ветряные воронки в два километра высотой и мощностью в двести мегаватт, но патенты зарегистрировали , и проект получил пристальное внимание со стороны правительства и академических структур. Никто не сказал, что физика там неправильная.
Мы уже приближаемся к техникам обучения, которым не нужно сознательное восприятие , вроде той, что использовали Двухпалатники при обучении Лианны Латтеродт. Предтечи фетиш-капюшона, который Брюкс использует вместо мозговых имплантатов, уже обретают форму в целом ряде читающих/переписывающих разум устройств, которых уже предостаточно в литературе , , , , . Зависимость Брюкса от когнитала, с другой стороны, говорит о том, что он – настоящее ископаемое прошедшей эпохи (нашей, по сути): усилители памяти уже на подходе , , , и еще в 2008 году каждый пятый активно работающий исследователь сидел на мозговых стимуляторах, чтобы не слететь с гонки .
Использование онлайновых многопользовательских игр в качестве средств для эпидемиологической симуляции впервые предложили Лоффгрен и Фефферман ; их же, в свою очередь, вдохновила неожиданная пандемия «испорченной крови» в «Мире Варкрафта» , которая случилась из-за того, что люди в РПГ – как и в реальной жизни – часто ведут себя не так, как надо. Я не знаю, сколько народу подхватили эту идею и развили ее – по крайней мере, в одной статье говорится об использовании онлайн-игр для экономических исследований , – но если это все, то, по-моему, мы упускаем большую возможность.
Ближе к концу романа есть поучительный момент по поводу естественного отбора. Большинство людей думают, что организмы развивают адаптивные черты в ответ на изменения в окружающей среде. Это чушь. Окружающая среда меняется, и выживают те, у кого уже есть необходимые адаптивные черты. В связи с этим вопросом уже разрушающийся Дэниэл Брюкс размышляет о любопытном факте того, что строительные блоки продвинутой нейроархитектуры существуют уже в одноклеточных животных, у которых нет даже самой рудиментарной нервной системы , , , .
Парочка отдельных фактоидов. Фруктовые мухи экономят энергию в бедной среде обитания, становясь забывчивыми , так как конструирование и хранение воспоминаний оказывается, в конце концов, довольно дорогим удовольствием. Я думаю, что Сплинтернет Роны Макленнан страдает от энергетической расстановки приоритетов подобного рода, после того как «Икар» ушел в офлайн. А тот момент, где Брюкс спрашивает, зачем Мур делает упражнения, чтобы держать себя в форме? Вопрос возник потому, что мы буквально в шаге от таблетки, которая управляет метаболизмом, и мы скоро сможем получить подтянутое мускулистое тело, даже если будем сидеть весь день на диване, пожирая шкварки и смотря «Голос» , .
Стихотворение, которое Брюкс находит в пустыне, когда его разум уже распадается на части, несмотря на то что вы подумали, не галлюцинация. Оно вполне реально. Это дитя извращенного разума канадского поэта Кристиана Бёка . Последние десять лет он провел, создавая ген, который не только рассказывает стихотворение, но и вполне функционально кодирует флуоресцирующий протеин, чья аминокислотная последовательность декодируется в ответ на это стихотворение . В последний раз, когда мы зависали вместе, он умудрился поместить рифмованные строчки в E.coli, но его главная цель – это засунуть стихотворение в красную бактерию, Deinococcus Radiodurans, по кличке «Конан-Бактерия» , он же самый крутой микробный мужик, который громко смеется внутри ядерного реактора. Если проект Кристиана увенчается успехом, то его слова будут множиться по всей планете до тех пор, пока Солнце не взорвется. Кто бы думал, что у поэзии когда-то будет такой огромный тираж?
Ну и, наконец, свободная воля. Хотя свободная воля (точнее, ее отсутствие) – это одна из центральных тем «Эхопраксии» (неврологическое состояние эхопраксии для автономности является тем же, что и ложная слепота для сознания), мне тут особо нечего сказать, так как аргументы настолько ясные, что это почти неинтересно. Нейроны не активируются спонтанно, но только в ответ на внешний стимул; значит, и мозг не может действовать спонтанно, но только в ответ на внешние стимулы . Нет нужды говорить обо всех тех исследованиях, которые показывают, что мозг действует быстрее, чем сознательный разум «решает» что-то сделать , . Забудьте о ревизионистской интерпретации, которая низводит определение «свободы воли» до «воли, которая достаточно непредсказуема, чтобы поставить в тупик хищников» , . Все гораздо проще: рычаг сам по себе повернуться не может. Что и требовалось доказать. Если вы хотите цепляться за концепцию свободной воли, то я не буду тратить время, споря об этом здесь: многие уже осветили этот вопрос гораздо более убедительно, чем я когда-либо смогу , , , .
Но, принимая во внимание текущее положение вещей, самым крепким орешком, который «Эхопраксия» просит вас раскусить, является то, что спустя восемьдесят лет люди по-прежнему будут считаться со столь неубедительным и непоследовательным предположением – что, приближаясь к XXII веку, мы по-прежнему будем вести себя так, словно у нас есть свобода воли.
На самом деле такое поведение вполне естественно. Убедить людей в том, что они – автоматоны, легко, по крайней мере с интеллектуальной точки зрения. Человечество даже изменит свои отношения и поведение в свете новых истин – например , , люди станут чаще обманывать или меньше обвинять других в противоправных действиях. Но со временем наше поведение вновь вернется к исходному состоянию; даже большинство из тех, кто приемлет детерминизм, каким-то образом умудряются при этом верить в персональную виновность , . За десятки тысяч лет мы привыкли ездить с максимальной скоростью в сто двадцать километров в час: без постоянного сознательного вмешательства мы обычно жмем на педаль так, как нам наиболее удобно.
«Эхопраксия» делает такие же номинальные уступки, которые, скорее всего, сделает и общество. Вы могли заметить в тексте периодические упоминания о том, что концепция личной ответственности была удалена из юридических систем по всему миру, а те средневековые пережитки, которые еще цепляются за нее, являются объектом санкций со стороны движений за права человека. Брюкс и Мур еще в монастыре препираются по поводу старого аргумента об отсутствии свободы воли. Приверженцы тех восточных религий, которые никогда особо серьезно не относились к этой концепции, удалились в роевое состояние глубокой кататонии (так, по крайней мере, их видят со стороны). Остальные люди по-прежнему действуют так же, как всегда.
Оказывается, в этом вопросе у нас просто нет особого выбора.